была создать из своего дома нечто такое, что по своим уставам напоминало бы чин жизни монастырской. Все наказы и поучения известного «Домостроя» сводятся к одной цели, чтобы сделать домашнюю жизнь непрестанным молением, непрестанным подвигом молчания и аскетического отвержения от всяких мирских удовольствий. Очевидно, область религиозно-нравственная и была единственною областью, в которой женщина, удаленная от жизни общественной, чувствовала себя свободною. В деле веры женщина никем не была стесняема. Она могла в своем доме устроить церковь, а то и целый монастырь, могла осуществлять на себе самой идеал инокини, постницы, подвижницы, пользуясь за все это уважением родных, знакомых и своего мужа. А так как в тот век вся религиозность сводилась к внешней набожности, причем придавалось существенное значение, как наследованной от предков святыне, той форме, обычаям и обрядам, в которой и при которых эта набожность проявилась, то легко понять, что должна была почувствовать русская женщина, когда узнала о церковных исправлениях и изменениях п. Никона. Они коснулись заветной, самой дорогой для неё, святыни. Естественно должен был последовать протест. По условиям положения женщины, он принял характер пассивный, и выразился в безусловном отрицании всякого «новшества». Такую роль женщины хорошо понимал Аввакум, когда говорил: «женский быт одно говори: как в старопечатных книгах напечатано, так я держу и верую, с тем и умираю». И эту роль он вполне верно ценил не ниже публичной проповеди о расколе.

Весьма видное место в истории возникновения раскола занимают боярыня Федосья Морозова, сестра её княгиня Евдокия Урусова и жена стрелецкого полковника Марья Данилова. Аввакум не даром называл их не только «троицею», но и «тричисленной единицею»; в отстаивании его дела они составляли как бы одну душу. В свою очередь первая из них была душою всего аввакумовского общества. Жена одного из первых бояр при царе Алексее, Морозова в 1662 году сделалась вдовою. Вдова, по понятиям того века, носила в своем положении смысл монахини. Естественно Морозова всецело посвятила себя на служение расколу, как скоро узнала о мнимом «развращении книг и чина церковного». Знатная по отцу и мужу, имевшая в Москве много родных и знакомых, она могла поддерживать учение Аввакума в высшем обществе и находила себе сочувствие в лицах царской фамилии. Как богачка, она оказывала материальную помощь всем нуждающимся. В её хоромах был и приют для всех. Тут жили нищие, убогие, юродивые, в роде Феодора, Киприана и Афанасия, и ели с хозяйкою из одного сосуда. Она держала пятерицу инокинь «изгнанных». Эти лица разносили мысли Морозовой по всей Москве. И сама она, одевшись в рубище, ходила по улицам и стогнам града, по богадельням и темницам, оделяя всех, кому что нужно. Такой благодетельнице легко было склонить простой народ на сторону своих убеждений. Не даром в деятельности Морозовой видели так много «пользы» для своего дела, а потому и поддерживали с нею самые живые сношения такие видные противники Никона, как епископ вятский Александр, муромский архимандрит Антоний, златоустовский игумен Феоктист; сам Аввакум, по возвращении из Сибири, «не выходя» живший в доме Федосьи Прокопьевны, говаривал, обращаясь к ней и сестре её: «вы моей дряхлости жезл и подпора»! А после их смерти восклицал: «забвена буди десница моя, прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну вас»! В отношениях любезности к Морозовой стояла Анна Петровна, влиятельная особа из фамилии Милославских. Она оказывала свое высокое покровительство и Аввакуму, который и на дому у неё часто бывал, и Феоктисту, и Александру вятскому. Исторические памятники сохранили имена многих учениц Аввакума и из других сословий. Особенно важную роль играла некая инокиня Мелания, вероятно, из Белева. Она стояла во главе всех учениц Аввакума, который поэтому называл её «материю», «великою», «начальницею». Сама знаменитая «тричисленная единица» – Морозова, Урусова и Данилова, в их служения церковному раздору, обязаны были руководству именно Меланьи. Какое зло чинили ученицы Аввакума, покровительствуемые Морозовой и начальствуемые Меланией, видно из того, что они свили себе гнездо и образовали целое «стадо» в самом Кремле, в Вознесенском монастыре, у самого средоточия высшей церковной и гражданской власти. Уставщица Елена, по прозванию Хрущева, по выходе новоисправленного Служебника, «приказала» петь и читать в церкви по старому, а как скоро началась служба по новым книгам, оставила церковь и стала у себя в кельи править службу по старому; за ней последовали другие «крылошанки», так что игуменье не под силу было справиться с ними. Но особенно важную оказывала поддержку Аввакуму жена его Настасья. Она всюду сопутствовала протопопу и была ему верная «подружия». Однажды, по поездке в Сибирь, протопоп сказал Марковне, что невзгоды их «будут до самой смерти», и Марковна отвечала: «добро, Петрович!» В другой раз, на обратном пути из Сибири, Аввакум смутился тем, что везде служили по новым книгам. Он не знал, что делать ему: переходить ли к новому церковному порядку или по-прежнему проповедовать о старине? Тут-то и явилась к нему на помощь жена. – «Что, господине, опечалился»? – «Жена, что делать? Зима еретическая на дворе: говорить ли мне, или молчать? – связали вы меня»! – «Что ты, Петрович, говоришь!.. О нас не тужи! Силен Христос и нас не покинут! Поди, поди в церковь, Петрович, – обличай ересь»! – Аввакум за это жене бил челом, да и пошел, как и прежде, «учить» везде и всюду. Что, если бы, в эти минуты раздумья Аввакума, Марковна посоветовала Петровичу оставить дело, чтобы не нажить больших невзгод! Может быть, ни на пути в Москву, ни по прибытии туда – время было самое критическое – тогда не услышали бы проповеди Аввакума и, может быть, тогда история знала бы другого Петровича! Но Марковна не изменяла убеждениям мужа и после, до самой смерти, да и детей воспитала так, как хотелось отцу.

Смелость, с какою действовали раздорники в Москве, воодушевляла их сторонников в других местах. Столица была образцом для провинции. И здесь, как и в Москве, выразителями протеста явились духовные, преимущественно же монашествующие лица, причем также разными способами служили общему делу: кто письменно, кто проповедью, кто приютом и поддержкою других. Александр, епископ вятский – личный враг патр. Никона за перемещение с Коломенской епископии на бедную Вятскую. Он подписался под актами собора 1656 года и однако оставался «отцом отцов» – роздорников. Антоний, архимандрит муромского Спасского монастыря, известен своею челобитною. Имел близкие сношения с Москвой. Никита, суздальский соборный поп, написал громадную челобитную против «новых» книг, особенно Скрижали. Он добился от властей смещения с суздальской кафедры архиепископа Стефана, ставленника Никона, за то, что тот в служении следовал новому порядку.