правду для себя. Но тайный любовник? Побег? Слишком удобно. Слишком вовремя.

— Ведите к Октавии, — сказала Нина.

Ридан нахмурился.

— Вам лучше сначала присесть.

— Капитан, если я сейчас присяду, к концу дня письма прочитает весь Совет без моего участия.

Кайрен мрачно сказал:

— Она права.

— Я не спорю, лорд Кайрен. Я пытаюсь не дать ей упасть на пол.

— Будете пытаться по дороге.

Нина пошла первой.

Не быстро. Быстро она уже не могла. Но достаточно прямо, чтобы слуги, попадавшиеся в коридорах, снова опускали глаза.

Октавия была в малой хозяйской гостиной. Не одна.

Рядом с ней стояла старшая горничная Мелла — полная женщина с аккуратно убранными волосами и лицом человека, который заранее приготовил покорность как щит. У камина — Дамиан, уже вернувшийся из нижнего зала, и Нэрис с запечатанным тубусом в руке. На столе лежали письма.

Шесть листов.

Перевязанных синей лентой.

Слишком красивых.

Слишком заметных.

Нина едва не рассмеялась.

— Как быстро в этом доме находятся доказательства, когда они против меня.

Октавия подняла голову.

— Эти письма найдены среди ваших вещей.

— Не среди моих. Среди вещей прежней Эвелины. Будем точны.

Нэрис бросил на нее быстрый взгляд, но промолчал.

Дамиан смотрел на письма так, будто они были змеями.

— Ты знаешь, что в них?

— Капитан пересказал.

Октавия взяла верхний лист.

— Здесь говорится, что вы несчастны в браке. Что лорд Эштар холоден к вам. Что вы готовы уйти с человеком, который “любит вас не за силу рода, а за вас саму”.

— Как трогательно.

— Это ваша рука.

— Вы эксперт по моему почерку?

— Я три года принимала ваши хозяйственные записки.

— Тогда вы должны знать, что несчастная женщина пишет иначе, когда ее читают. Иначе, когда не читают. И совсем иначе, когда письмо подбрасывают люди без вкуса.

Мелла вскинула глаза и тут же опустила.

Нина заметила.

— Старшая горничная Мелла, — сказала она.

Женщина вздрогнула.

— Миледи?

— Где именно вы нашли письма?

— В вашей шкатулке с лентами.

— Какой?

— Резной. Из темного дерева.

В чужой памяти вспыхнула шкатулка. Да. Такая была. Но Эвелина хранила там не письма.

— Тая, что лежало в этой шкатулке?

Служанка побледнела от страха, но ответила:

— Ленты для волос, миледи. И маленький серебряный гребень вашей матери.

— Письма раньше там были?

— Нет, миледи.

Октавия холодно сказала:

— Служанка могла не знать.

— Могла. Поэтому спросим дальше. Мелла, почему вы полезли в шкатулку с лентами, если должны были собирать платья и бумаги?

Мелла сглотнула.

— Я… я проверяла, нет ли там украшений.

— Зачем?

— Чтобы ничего не потерялось.

— Какая забота. Тая, украшения Эвелины хранились где?

— В большой шкатулке у зеркала. Под ключом.

— Мелла не могла этого не знать?

Тая бросила испуганный взгляд на старшую горничную.

— Все знали, миледи.

Нина кивнула.

— Значит, Мелла почему-то пошла искать украшения среди лент и сразу нашла письма.

Мелла покраснела.

Октавия сказала:

— Вы давите на прислугу.

— Нет. Я задаю вопросы. Давить — это когда женщину два года поят лекарствами, от которых она слабеет.

Дамиан тихо произнес:

— Продолжай.

Нина не посмотрела на него. Не сейчас.

Она подошла к столу.

— Можно?

Октавия на мгновение задержала ладонь на письмах.

— Это важное свидетельство.

— Тем более странно, если вы откажетесь дать мне его прочитать.

Пауза.

Потом Октавия убрала руку.

Нина надела перчатки, которые Нэрис молча протянул ей, и взяла первый лист.

Почерк был похож.

Даже очень. Наклон, тонкие вытянутые буквы, мягкие соединения, привычка ставить длинный хвост у последней буквы строки. Но Нина всю прошлую жизнь работала с документами и видела подделки лучше, чем чужие оправдания.

Почерк похож — не значит настоящий.

Она прочитала письмо до конца.

“Мой дорогой, я не могу больше жить рядом с человеком, которому мое присутствие тягостнее северного льда…”

Нина подняла брови.

— Северный лед?

Кайрен, вошедший следом и теперь стоявший у двери, тихо сказал:

— У нас на юге, видимо, есть другой.

Октавия метнула в него взгляд.

Нина взяла второе письмо.

“Когда я думаю о свободе, мне чудится запах жасмина…”

— Жасмина? — переспросила она.

Тая робко сказала:

— У вас от него болела голова, миледи. Лекарь запрещал даже жасминовое мыло.

Мелла побледнела сильнее.

Нина положила письмо на стол.

— Третье.

В нем неизвестный мужчина назывался “мой светлый господин”.

Нина посмотрела на Дамиана.

— У Эвелины был дурной вкус в обращениях?

Кайрен ответил за него:

— Эвелина однажды назвала меня “лорд Кайрен, если вам не трудно перестать быть невыносимым”. Так что нет, вкус был неплох.

У Дамиана на лице мелькнула боль. Значит, помнил.

Хорошо. Пусть помнит больше.

Нина разложила письма веером.

— Мастер Фаль, у вас есть настоящие письма Эвелины?

— В архиве сохранились хозяйственные записки и несколько писем к лорду Марку Роувену.

— Принесите копии.

Октавия резко сказала:

— Сейчас?

— Да. Или мы будем верить