шести листам, которые странным образом нашла горничная в шкатулке с лентами?

Нэрис уже повернулся к двери.

— Я распоряжусь.

— И еще, — сказала Нина. — Принесите то, чем эти письма написаны. Чернила, бумага, печать, если есть.

— Это займет время.

— У нас вся жизнь впереди, если меня сегодня не признают изменницей.

Мелла тихо всхлипнула.

Нина повернулась к ней.

— А вы останетесь.

— Миледи, мне нужно…

— Нет. Вам нужно стоять здесь и вспоминать, кто велел вам открыть именно эту шкатулку.

— Никто!

Слишком быстро.

Нина улыбнулась.

— Вот теперь стало интересно.

Октавия поднялась.

— Хватит. Письма будут переданы на рассмотрение. Ваша попытка запугать служанку не изменит факта: они написаны вашей рукой.

— Не моей.

— Вашей.

Нина медленно повернулась к ней.

— Леди Октавия, вы так хотите, чтобы я оказалась виновной, что даже не спросили главного.

— Чего же?

— Почему женщина, которая якобы собиралась бежать к любовнику, в ночь измены мужа потребовала не побег, а официальный развод через Суд Пламени?

Октавия замолчала.

Дамиан поднял взгляд.

Нина продолжила:

— Почему она не использовала эти письма, чтобы уйти раньше? Почему не взяла деньги? Почему не предупредила Таю? Почему не спрятала вещи? Почему письма лежали не среди личных бумаг, а в шкатулке с лентами, куда полезла именно Мелла, которая носила лекарства? Почему в письмах есть жасмин, от которого Эвелине становилось плохо? И почему там нет ни одного реального имени?

Кайрен тихо сказал:

— Вопросов уже больше четырех. Я официально бесполезен.

Нина взяла четвертое письмо.

Там внизу стояла маленькая восковая печать. Не родовая. Личная. Полустертая.

Она поднесла ее ближе к свету.

Внутри круга — цветок. Или пламя? Нет. Перевернутый знак был похож на лепесток, обвитый тонкой линией.

Метка на запястье вдруг дернулась.

Не больно.

Предупреждающе.

Нина замерла.

Перед глазами вспыхнула память: прежняя Эвелина сидит у окна в своих покоях. На коленях — не письмо, а маленькая серебряная пластина. Она проводит пальцем по знаку Роувенов и шепчет:

— Если подделают мой голос, ищи ошибку там, где они не знают меня.

Картинка погасла.

Нина медленно перевернула письмо.

На обороте было пусто.

Но пальцы чувствовали под бумагой слабую неровность.

— Нужен нож, — сказала она.

Дамиан насторожился.

— Зачем?

— Резать.

— Письмо?

— Нет, вашу любовную биографию. Конечно письмо.

Октавия шагнула вперед:

— Не смейте портить свидетельство.

— Если оно настоящее, ему нечего бояться.

Ридан вынул небольшой нож и протянул рукоятью вперед.

Дамиан посмотрел на него, но капитан не отвел взгляда.

Нина взяла нож.

Руки дрожали, поэтому она положила письмо на стол и осторожно поддела край восковой печати. Воск треснул. Под ним оказалась не просто бумага. Тонкий второй слой, приклеенный к листу.

Нэрис, вернувшийся быстрее, чем ожидалось, замер на пороге.

— Не двигайте.

Он подошел, достал из футляра тонкую костяную пластинку и аккуратно отделил слой.

Под ним проступила строка.

Совсем другая. Написанная более тонким почерком.

“Если это найдут после моей смерти, знайте: письма не мои”.

В комнате стало так тихо, что даже Сердце под замком будто ударило осторожнее.

Тая закрыла рот ладонью.

Кайрен перестал дышать с обычной насмешливой легкостью.

Дамиан смотрел на строку.

Нина не дала себе смотреть на него. Не хотела видеть его позднее потрясение. Прежняя Эвелина оставила это не ему. Не мужу, который не поверил.

Себе.

Той, кто придет после.

Нина провела пальцем над строкой, не касаясь.

— Умница, — прошептала она.

Тая тихо заплакала.

Октавия опустилась в кресло так, будто у нее впервые подкосились ноги.

Мелла попятилась.

Ридан шагнул к двери, перекрывая ей путь.

— Стоять.

Горничная всхлипнула:

— Я не знала!

Нина подняла глаза.

— Чего?

— Я не знала, что там… что там внутри…

— Зато знали, где искать.

Мелла закрыла лицо руками.

Октавия резко сказала:

— Не при всех.

Нина повернулась к ней.

— При всех. Сегодня у нас день свидетелей.

Дамиан наконец произнес:

— Кто дал тебе письма, Мелла?

Голос был тихий.

Опасный.

Мелла задрожала сильнее.

— Я не могу…

— Можешь, — сказал Ридан. — Или пойдешь в нижнюю караульню.

— Мне сказали только положить их! Я не знала, что госпожа… что она очнется и начнет…

— Думать? — подсказала Нина.

Мелла всхлипнула.

— Мне передала Риса из лекарского крыла. Сказала, что это приказ леди Октавии.

Октавия побледнела от ярости:

— Ложь.

— Я поверила! Она сказала, что старые письма нужно найти при сборе вещей, чтобы… чтобы защитить дом от скандала.

— Где Риса? — спросил Дамиан.

Ридан уже развернулся к стражнику:

— Найти. Немедленно.

Стражник ушел.

Нина смотрела на Меллу.

— Что вам обещали?

— Ничего.

— Мелла.

— Место в хозяйской прачечной для моей дочери, — выдохнула горничная. — И серебро. Немного.

Октавия закрыла глаза.

Нина не пожалела Меллу. Не сейчас. Каждый в этом доме находил красивую причину подложить чужую жизнь под чужие сапоги: род, дочь, страх, серебро, приказ.