в феврале 1670 года был взят под стражу, вместе с другими, и скоро казнен. После этого более видными лицами в Москве оставались поп Стефан, поп Козма, некий Борис и др. Представительницею московских раскольниц была известная старица Меланья. Начальствуемые ею, главные ученицы Аввакума жили где-то все вместе, составляя целую обитель. Место игуменьи в последней занимала некая Анисия, из дворянской фамилии, а старшими сестрами были: Пелагия, Марья, Сусанна и известная Елена, оставившая Вознесенский монастырь после того, как, благодаря жалобе игуменьи монастыря, были обнаружены её подвиги на пользу раскола.

Общество раскольников, отделившись от Церкви, увидело себя в таком положении, которое вызвало ряд вопросов, недоумений, опасений. Об обращении к Церкви раскольники не думали, а потому стоявшие во главе общины должны были давать ответы и разъяснения. До нас сохранилось не мало сочинений, имевших в свое время руководственное значение, с именем «книг, посланий, сказаний, ответов» и т. п. Они принадлежать иноку Авраамию и пустозерским «соузникам» Феодору и Аввакуму, и имеют частью вероучительный, частью законодательный характер. Обильный материал, знакомящий с догматическими положениями и их доказательствами, бывшими, так сказать, в обращении у раскольников в первое время по возникновении раскола, находим у диакона Феодора, который умел излагать свои мысли толково и даже грамотно, простою речью, которой, впрочем, изменял тогда, когда вдавался в рассуждения о таинственных предметах, а также у Авраамия, который известен и собственными сочинениями, и как составитель целого сборника, носящего заглавие «Христианоопасный щит веры против еретического ополчения» и заключающего в себе частью статьи из печатных книг и рукописей, в которых составитель сборника находил какое либо подтверждение раскольнических мнений по тому или другому вопросу, частью статьи раскольнических писателей, составленные прямо в защиту и прославление раскола. Сочинения Аввакума имеют несколько иной характер. Он, если и касается предметов разногласия между Церковью и расколом, то больше бранится, чем спокойно доказывает. Зато ему преимущественно принадлежит решение вопроса – как жить раскольникам вне Церкви и среди враждебного им православного общества? Между первыми расколоучителями нельзя указать другого деятеля, который так смело и открыто до последних минут жизни проповедовал бы учение раскола и который имел бы столько учеников и почитателей, вообще пользовался таким влиянием и уважением в обществе современных ему раскольников, как протопоп Аввакум. Он сам считал себя пастырем, который «омыл» своих пасомых не только слезами, но и кровью, и потому имеет над ними всеми, без различия происхождения и сана, безграничную власть – не только «приказывать», но и проклинать. Везде и все «знали» Аввакума. Признавая, что он имеет «огненный, благодатный ум», ученики Аввакума то и дело обращались к нему с письмами; он получал послания не только частные, но и от лица всей братии, потому что его решение считалось выше решения целого собора. И каждый получал нужное для себя: вопрошающий – ответ, печальный – утешение, обиженный – защиту, раскаявшийся – прощение, и т. д. Аввакуму приходилось писать очень много, приходилось, памятуя о всех, как бы забывать себя. Нельзя, впрочем, сказать, чтобы Аввакум давал ответы всегда единолично: в некоторых случаях и он считал нужным советоваться со своими соузниками. Чтобы придать более важности своим посланиям, фанатик старался подражать писаниям апостолов и евангелистов, хотя всякий раз, когда касался своих врагов – православных ли или лиц своей же братии, – речь его переходила в самую грубую брань. Живя в Пустозерске, Аввакум часто впадал в состояние экзальтации. В такие минуты он воображал себя особенно угодным Богу, посланником Божиим, которому дано «вещать небесные тайны», ибо устами его говорит Дух Святой. Около 1675 года или несколько ранее Аввакум, по убеждению инока Епифания, написал свое «Житие». Здесь то и дело он изображает себя исцелителем сухоруких, немых, особенно же бесноватых. Значение таких рассказов для пропаганды раскола хорошо понимал сам мнимый чудотворец. Суеверным последователям раскола этим доказывалась мнимая правота того дела, за которое они ратовали. По примеру Аввакума брались за перо другие его соузники. Инок Епифаний составил свое «Житие» в духе аввакумовского. Даже диакон Феодор не удержался от рассказов о совершившихся будто бы чудесах над его единомышленниками и им самим, о разных видениях своих и пр. Такими своими «ложными писаниями» расколоучители скоро «всю русскую землю возмутили».

В уме отделившихся от Церкви, хотя бы некоторых, могло, конечно, ныне или завтра, зародиться сомнение в справедливости такого их поступка. По крайней мере все «власти» и даже сам царь, прежде сочувствовавший защитникам «старины», стали на противной стороне. Главные расколоучители в предупреждение подобной возможности должны были сказать что-нибудь. Аввакум в этом случае нашел такой выход. «Царь добрый человек был» – писал он: и остался бы таковым, если бы не «прельстил» его Никон; он разными способами просто «омрачил» царя, как бы «ум отнял» у него, «напоил» вином своей ереси, и царь «пьян стал», и никак «не проспится»; его нужно пожалеть, хотя и нельзя совсем оправдать. А власти духовные, по выражению Аввакума, что «земские ярышки, – что им велят, то и творят». Диакон Феодор рассуждал несколько иначе: он говорил о том, будто бы сам Никон сознался в своем (мнимом) «блужении веры», вследствие чего и с кафедры удалился, уверял, якобы и греческие иерархи согласились на осуждение раскольников не иначе, как после «ласканий» и угроз со стороны русских архиереев, действовавших в свою очередь по желанию царя, ибо царь «новые книги возлюбил, а старые возненавидел»; но отчего с царем произошла такая перемена – в ответ на это диакон Феодор ничего уже не мог придумать.

Как судить о клятве соборной? Возможно ли не смущаться ею? В порыве фанатизма расколоучители называли клятву собора «бездельною, беззаконною, бесовскою» и считали её «не действенною», обыкновенно замечая: «если мы прокляты, то – и все святые отцы». Что касается того положения, в котором отделившиеся от Церкви оказались по закону гражданскому, то расколоучители считали за лучшее утешать своих учеников надеждами на вознаграждение в будущей жизни.

Таким образом расколоучители убеждали своих последователей «твердо, мужественно», не щадя жизни, защищать мнимое «благоверие». А это требовало полного разрыва с противниками. Примирение допускалось лишь в одном случае – если бы православные приняли дониконовские обряды и книги, отложив исправленные. «Не водись с никонианы», потому что они «враги Богу» – вот общее правило, данное Аввакумом. Оно требовало даже того, чтобы не принимать «никонианина» в дом свой. Тем более нельзя иметь с ним общение в молитве. В православном храме, по богохульному выражению раскольнического законодателя, «суетно кадило и мерзко приношение», и ходить туда нельзя. Тут нет извинения: хотя бы страх мук заставил кого помолиться с «никонианами», таковой подлежит со