На льду Назар в простой темной тренировочной форме, без шлема. Илья — в полной детской экипировке, из-за которой он кажется маленьким роботом. Они играют, бесятся.

Назар изображает неповоротливого злого защитника. Он двигается вразвалочку, громко топая коньками, и рычит: «Ага, попался!»

Илья визжит от восторга и пытается увернуться, скользя на своих коротких ножках. Назар, конечно, легко мог бы его поймать, но он то «спотыкается», то вдруг едет не в ту сторону, давая Илье шанс проскочить. Они гоняются друг за другом, и смех Илюши — звонкий, беззаботный, настоящий — отражается от высоких сводов потолка.

Потом Назар опускается на колени и что-то показывает Илье на льду, водя его руку с клюшкой. Они что-то сосредоточенно чертят. Потом сынок пытается повторить движение, падает, и Назар не бросается его поднимать, а падает рядом, нарочно шлепаясь на лед с таким комичным стуком, что Илья заливается смехом, забыв о своей неудаче.

Я смотрю на них, и сердце наполняется таким теплым, густым, как мед, чувством, что становится трудно дышать. Я вижу, как Назар поправляет Илье шлем, как тот доверчиво запрокидывает голову. Вижу, как Назар, вставая, легко подхватывает сына на руки и кружит, а Илья обнимает его за шею и кричит: «Еще!» В этом нет ничего наигранного, показного. Это чистая незамутненная радость от того, что они нашли друг друга.

Мы могли бы так всегда. Эта мысль приходит как тихое, ясное знание. Могли бы втроем стоять на этой пустой арене, в этом островке искусственного света, и выглядеть как самая настоящая крепкая семья, где есть и уверенность, и защищенность, и шалости, и это немое понимание друг друга с полуслова, с полувзгляда. Илья счастлив. И я… мне так легко и хорошо на душе, что кажется, будто все трещины потихоньку затягиваются.

Назар вдруг поднимает голову. Его взгляд находит меня в полумраке трибун. Мужчина мягко улыбается, и в его глазах читается: «Иди к нам». Он что-то быстро шепчет Илье на ухо, и тот оборачивается, его лицо озаряется еще более яркой, хитрой улыбкой.

— Мама! — раздается звонкий крик. — Помоги! Нас тут страшный монстр заколдовал, чтобы мы не могли уехать!

Они оба, сговорившись, начинают медленно и с преувеличенно грозными лицами скользить ко мне. Я смеюсь, отступаю на шаг, но они уже рядом.

— Спастись можно только одним способом, — с пафосом объявляет Назар, останавливаясь у самого бортика. — Нужно, чтобы самый главный доктор надела волшебные коньки и прогнала монстра совместной атакой. Иначе мы застрянем здесь навеки.

— Давай, мама, давай! — подхватывает Илья, хватая меня за руку и пытаясь вытянуть на лед.

Их лица сияют. Илюша готов прыгать от нетерпения. Назар смотрит на меня с открытым нежным вызовом. И решение созревает само собой:

— Ладно, ладно, сдаюсь! — поднимаю руки в шутливой капитуляции. — Только дайте мне мои «волшебные» коньки.

Через две минуты я уже выхожу на лед. Илья тут же хватается за мою руку, Назар предлагает свою для поддержки, и мы начинаем медленный круг. Потом круг становится быстрее. Потом Илья просится встать посредине, и мы кружим сына, взявшись с Назаром за руки, играем в догонялки. Лед блестит под софитами, дыхание превращается в облачка пара, а этот пустой громадный зал наполняется чем-то невесомым и драгоценным: общим смехом, случайными прикосновениями; взглядами, полными понимания.

В этот момент, глядя, как Илья пытается обогнать Назара, а тот снова поддается, я вдруг думаю: вот так это могло бы быть. Каждый день. Уютно, тепло, по-настоящему.

И пусть уже никогда не повторится наш смех и ощущение идеального хрупкого временного счастья для нас троих — этот вечер теперь со мной. Он согрел меня, и этого достаточно, чтобы сердце, наконец, перестало болеть и просто билось в такт легкому скольжению коньков по нашему общему льду.

Глава 25

АНЯ

Воздух на домашней арене сегодня особенный: густой и наэлектризованный; пахнет ледяной крошкой и непередаваемым запахом адреналина. Я как на иголках — матч очень важный. Тонкие перчатки лежат на коленях, подушечки пальцев мерзнут от прикосновения к пластику, но внутри все горит. Профессиональная жгучая тревога кислотой несется по венам и сплетается с чем-то личным, глубоким и очень хрупким.

Мои мальчишки все молодцы, играют прекрасно, но виртуозность Назара зашкаливает так, что его уровень даже и не сравним с мастерством других ребят. Видение поля отличает его от всех остальных, он считывает намерения соперников на два хода вперед. Вот он, решительно отобрав шайбу в своей зоне, делает не очевидный длинный пас вперед, а короткий вскользь — Роме к борту. И уже сам устремляется к центру. Роман чувствует движение Назара и отдает шайбу обратно, точно на клюшку, в идеально свободную зону. Это не отработанная связка — мужчины понимают друг друга с полувзгляда, движением плеча, наклоном корпуса. Читают мысли. Это высший пилотаж, и смотреть на это — истинное наслаждение. Но где-то под диафрагмой у меня раздается холодный тревожный стук. Я как никто знаю цену этому таланту. Каждый резкий старт, каждое вращение — это колоссальный удар по колену Назара, которое и так держится на честном слове, таблетках и моих процедурах. Каждая игра для меня как приближение конца. Когда-то рванет.

Мысли атакуют, набегая волнами. С Назаром мы стали проводить слишком много времени. Нет, он не назойлив. Он плавный, как осторожное течение, но оно уже изменило ландшафт моей жизни. И жизни Ильи. Телефон теперь разрывается не только от рабочих звонков. «Мама, можно я Назару отправлю сообщение? Я уже быстро печатаю!», «Мам, а Назар сказал, что у меня хорошее вращение!»

Черкассов входит в наш быт через утренние сообщения, вечерние звонки и заранее согласованные встречи после детских тренировок, через обсуждение хоккейных новостей за ужином, через «А можно я сам Илюху заберу сегодня?» или «Да давай я сумки вам наверх закину, мне несложно».

Вот как тут не думать, каким бы он мог стать папой, если он уже часть картины нашего с сыном мира. Назар в каком-то смысле — та самая мужская опора, которой мне не хватало, и это одновременно окрыляет и пугает до дрожи. Потому что я все еще ношу в себе скрытую правду. Слова «Это твой отец» застревают в горле каждый раз, когда я вижу, как Илья смотрит на своего кумира: с обожанием, доверием. С чистой детской преданностью, которую невозможно не пропустить через сердце.

Вчера я «нажала на курок» в кабинете у