стараюсь увернуться, не хочу показывать слабость, но… — Анют, послушай меня. Это неважно, увлекается он хоккеем или чем-то еще. Он нужен мне в любом случае. Даже если бы он просто играл на флейте или предпочитал химические опыты. Он нужен мне, потому что он наш с тобой, и неважно, пошел он по моим стопам или нет.

Тихому обличительному шепоту не удается остановить мои слезы, которые, казалось, уже совсем иссякли. А еще я понимаю, что если бы тогда я уехала с ним, то, скорее всего, никогда бы не добилась поставленных целей и не стала той, кто я сейчас. Мой распорядок был бы зависим от Назара. Я бы растворилась в нем… наверное. А так мы оба стали тем, кем мечтали.

— Анют, — Назар приподнимает мой подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. — Я действительно многое сделал неправильно. Но пожалуйста, давай ты не будешь повторять моих ошибок и решать сама? Давай на этот раз вместе попробуем? Давай?

— Назар, — перебиваю его, но он не позволяет отмахнуться.

— Расскажем ему вместе? Для меня очень важно увидеть его реакцию. Рядом быть. Может, приедем все вместе ко мне в гости. Пообщаемся. Выберем подходящий момент. Если не хочешь, то как-то иначе придумаем. Только я тебя умоляю, давай вместе? Когда о себе думаешь — это плохо заканчивается и теряешь больше, чем получаешь. Анют?

— Давай, — выдыхаю. В груди давит, но уже легче. — Я подумаю, спланирую и решим.

— Звони мне, в любой момент.

— У тебя загруженность сильная.

— Я разберусь. Мне есть под кого подстраиваться.

— Можем завтра провести время вместе. У тебя как раз будет вечер свободен, а у меня выходной в клинике. И у Илюши тренировки нет. А после — выездная игра, и я бы хотела поговорить с руководством по поводу твоего колена.

Глава 23

АННА

Коридор детской спортивной школы гудит, как растревоженный улей. Я стою у стены, отделанной светлым пластиком, и слушаю симфонию конца тренировки. Скрип открывающихся дверей, шарканье обуви, гул десятков голосов — детских визгливых и родительских усталых. Воздух здесь пахнет странной смесью: сладковатым ароматом булочек из соседнего буфета, едва уловимым запахом новой краски на перилах и чем-то еще — чистотой, холодом и детством.

Телефон вибрирует в кармане куртки. Назар. Голос его ровный, чуть торопливый, на фоне слышен шум дороги.

— Все-таки успеваю к вашему финалу. Минут через десять буду.

— Не обязательно, — автоматически роняю я, но в голосе уже нет прежней колкости. — Ребята почти закончили. Мы скоро собираться начнем.

— Вот и отлично. Я рядом. Успею, как договаривались.

Он кладет трубку. Сыну я еще не рассказала, кто его отец.

Я прячу телефон и вздыхаю. С одной стороны — какая-то часть меня до сих пор не рада этим встречам. Они нарушают привычный, выстроенный годами порядок. С другой — я вижу, как Илья оживает рядом с Черкассовым, как тянется к этому мужскому вниманию, которого ему так не хватало. И эта мысль обжигает и успокаивает одновременно.

Но старые обиды шепчут: «Обещал быть к началу, а придет к концу. Как всегда. Слова расходятся с делом». Я отгоняю их, стараясь быть справедливой. Он действительно задержался на процедурах у врача. Но в глубине души этот скепсис, как накипь, все еще остается.

Дверь, где проходит тренировка сына, распахивается, и оттуда вываливается первая волна детей. Мой взгляд сразу выхватывает Илью. Он идет не впереди, как обычно, а почти последним. И по его походке — скованной, с опущенной головой — я понимаю: что-то не так. Когда он поднимает лицо, чтобы найти меня, у меня сердце совершает болезненный кульбит. Щеки у сыночка мокрые, глаза покраснели, губа дрожит. Он плакал. Не просто хныкал — плакал по-настоящему.

Все остальное перестает существовать. Суета вокруг, голоса, смех — все это превращается в размытый фон. Я отталкиваюсь от стены и почти бегу к нему, сердце колотится где-то в висках, холодная волна страха подкатывает к горлу.

— Илюш! Зайчик мой, что случилось? Ты упал? Ударился?

Я опускаюсь перед ним на колени, руки сами ложатся на его плечи, проверяя, цел ли он.

Он мотает головой, отворачивается, пытаясь скрыть лицо.

— Ничего… Все нормально… — бормочет он, и его голос срывается на противной, детской жалости, которая разрывает мне сердце.

— Я же вижу… — мои пальцы мягко, но настойчиво поворачивают его лицо. — Может, поделишься?

Но он замыкается, губы плотно сжаты, слезы катятся градом по щекам. Я чувствую свое бессилие, такое знакомое, горькое. Материнское бессилие перед детской обидой, в которую тебя не допускают. К сожалению, такое стало случаться чаще.

Поднимаюсь, беру сына за руку. Мои пальцы встречают его — маленькие и холодные. Ладошки сжаты в кулачки. Мы идем сквозь толпу, и я ищу глазами тренера — Сергея Михайловича. Он стоит в стороне, что-то чертит на стеклянной доске.

— Сергей Михайлович, извините, — начинаю я, и мой голос звучит чуть выше обычного. — Подскажите, что-то произошло на тренировке? Илья расстроен.

Тренер поворачивается, его внимательный опытный взгляд мгновенно оценивает ситуацию. Он кладет руку на голову Ильи.

— Да ничего страшного. Отрабатывали сегодня двойной переворот с клюшкой — принимаем шайбу на крюк, делаем обманное движение корпусом влево, а уводим шайбу вправо. Непростое упражнение — нужно координацию включать на полную. У Ильи с пониманием все отлично, а вот тело пока не успевает за головой. Пару раз не вышло, вот и расстроился. Старательный очень, потому и переживает.

Я киваю, медленно выдыхая. Не травма. Не конфликт. Просто эта досадная преграда между «знаю, как» и «получается». Фууух, гора с плеч.

Я понимаю, конечно, как это бывает. Но как мать вижу только слезы своего ребенка, и сразу хочется его оградить от этого.

— Спасибо, — благодарю и в этот момент слышу за спиной легкий шум.

Оборачиваюсь. Это Назар. Он немного запыхался, в руках держит две новые яркие шайбы — детские, для Ильи. На лице мужчины — легкая извиняющаяся улыбка, но глаза сразу находят малыша и меняются. В них мгновенно появляется сосредоточенное внимание.

— Добрый вечер! Простите, что опоздал, — говорит он, обращаясь и ко мне, и к тренеру. — Спешил как сумасшедший, пару штрафов точно заработал.

— Добрый-добрый! — реагирует тренер уважительно.

Взгляд Назара переходит на Илью:

— Привет, боец. Вижу, тебя сегодня лед не порадовал.

Илья поднимает на него глаза, полные немой обиды, и снова опускает голову, яростно вытирая слезы тыльной стороной ладони. Ему стыдно. Стыдно, что его видят «плаксой» и что у него «ничего не получается».

Назар не ждет ответа. Он кивает