Мы можем на этом закончить нашу увлекательную дискуссию и продолжить плавание в одиночестве?

— Конечно, — соглашается он слишком легко. — Я ж не настаиваю.

Он отталкивается и плывет дальше, оставляя между нами расстояние. Вскоре Назар все-таки возвращается на свою дорожку.

Я гляжу ему вслед. На ровную линию спины, на уверенные движения, на то, как он чувствует воду — будто она его стихия. Ну как же… тот же лед, только в другой форме.

Сердце стучит быстрее, чем нужно.

Понимаю, сказать ему про Илью мне будет сложнее, чем я могла себе представить.

Но и сделать вид, что они чужие — тоже.

Вода снова плещется, касается подбородка.

Я делаю глубокий вдох, и плыву к поручням. Выхожу из воды, обматываюсь полотенцем.

Черкассов уже последовал моему примеру...

Какое-то время стоит в стороне, больше не приближаясь, но мне нужно пройти мимо него в раздевалку.

И вот, когда я его оказываюсь совсем рядом, Черкассов неожиданно заявляет:

— Кстати… я тут в старой квартире вещи разгребал. Нашел кое-что. Вещь, которая тебе, возможно, важна. Лежала там семь лет. Представляешь?

Я морщусь, сердечко екает. Мне хочется узнать прямо сейчас, что же это за вещь. Назар улыбается одними глазами, в которых мелькает тень загадки.

Не могу отвести взгляд, смотрю на него, как завороженная.

Может, и не нужна мне та вещь. Обходилась же я без нее семь лет как-то.

Но эта маленькая интрига еще сильнее притягивает меня к нему, и я сама еще не готова осознать, как сильно.

Глава 21

АННА

Слова плотно заполняют пространство между нами, как капельки воды в дождь.

— Что именно? — интересуюсь я сухо, заранее готовая к какой-нибудь несусветной глупости.

Он ступает на шаг ближе.

— Не скажу сейчас.

Выглядит таким серьезным, будто предлагаем мне луну и космос. Я аж руками всплескиваю!

— Вот ты интриган! Семь лет прошло, Назар, — усмехаюсь я, не скрывая скепсиса. — Обходилась как-то и дальше обойдусь. Можешь у себя оставить. Или выбросить.

— Нет, — спокойно реагирует он. — Это плохая идея. На днях верну. Если бы знал, что точно встречу тебя здесь, то захватил бы с собой.

Смотрит упрямо, не отводя взгляда.

— А ты не знал?

— Наверняка нет. Но мне приятно, что мои предположения сбылись.

— Ладно. Так что же там? — настаиваю я, чувствуя, как тревога шевелится под ребрами.

— Узнаешь. Отдам на днях. На тренировке, — его голос становится мягче. — Тебе будет важнее увидеть, чем услышать.

Прежде чем я успеваю что-то возразить, он кивает коротко, поворачивается и уходит тяжелой, уверенной походкой человека, привыкшего решать, а не обсуждать. Я остаюсь стоять с полотенцем в оцепеневших руках, с ощущением, что в центр озера закинули крупный камень, а круги, расходящиеся по темной глади, доходят и до меня.

На тренировке мы с Черкассовым встречаемся через пару дней.

Она проходит по расписанию, все привычно, но с первых минут я ловлю себя на тревожном ощущении, которое никак не могу игнорировать.

Со стороны любой бы сказал, что все в порядке. Но я вижу другое: картина складывается переживательная.

Он не хромает, но компенсирует. Резкий старт с места теперь больше идет от толчка здоровой левой ногой, правая лишь доводит движение, экономя каждый процент нагрузки. При резких виражах он чуть позже переносит вес тела на проблемную сторону, как будто дает себе лишнюю долю секунды на подготовку. Это затормаживает его движения. Даже в простом катании по кругу есть неестественная плавность — не приятная глазу грация, а осторожность хищника, который ступает по тонкому льду, опасаясь провалиться в ледяную воду.

Я наблюдаю молча, отмечая каждую мелочь, как врач, который давно знает пациента и потому замечает изменения раньше показаний приборов.

Тренер не видит ничего… Или делает вид, что не видит.

Когда тренировка заканчивается, я дожидаюсь, пока ребята приблизятся, и подхожу к нему сбоку.

— Назар, — зову тихо. — Можно тебя на минуту?

Он нехотя, но идет. Мы останавливаемся у бортика, чуть в стороне.

— Что с коленом? — спрашиваю с беспокойством. — Боль усилилась?

Он выдыхает, будто заранее знал, о чем я спрошу.

— Да более-менее еще...

— Нет, — я качаю головой. — Ты экономишь движения. Я же вижу, как ты переступаешь. Ты раньше так не делал. Как будто тебя боль простреливает, когда отталкиваешься.

— Все-то ты видишь, Анют, — криво улыбается он.

— Потому что это моя работа, — отвечаю жестко. — Назар, мы ведь в одной команде. Не надо юлить. Пожалуйста.

Он смотрит куда-то поверх льда, долго молчит, а потом тихо говорит:

— Да. Хуже. Уже пару дней болит.

Я на мгновение опускаю веки, ругаясь про себя.

— Обезболы тебя не спасут. Пойдем, — зову его к себе вместе с двумя парнями, которые ждут обратной связи после предыдущего нашего разговора.

Проходим в кабинет.

Я обсуждаю с каждым из ребят отдельные моменты. Работаю на автопилоте, переключаясь между двумя молодыми защитниками, у одного — гипертонус в спине, другому надо проверить старый ушиб плеча. Выдаю рекомендации, назначаю процедуры, а все мое существо приковано к Назару, который молча сидит на стуле у стены, закинув ногу на колено, и смотрит в окно. Он здесь, но его мысли где-то далеко.

Я лишь краем глаза наблюдаю за ним, но остро чувствую его присутствие.

И вдруг я… Что это?

Только сейчас замечаю коробочку, лежащую на краю моего стола, рядом со стопкой историй болезней. В таких обычно дарят украшения: небольшая, бархатная, цвета темного винограда. Крышка открыта, будто кто-то долго разглядывал содержимое, а потом небрежно оставил драгоценность на столе. Тусклый, но живой серебристый блеск не ослепляет, как другие благородные металлы, а согревает временем и теплом. Он похож на лунное сияние, отражающееся в воде...

Я не сразу понимаю, что это.

Совсем непрофессионально замолкаю и переключаю внимание на странный сувенир.

Подхожу ближе, слегка наклоняясь и совершенно не заботясь о том, что скажут другие. Серебро играет на свету тихо, нет ни камешка. С душераздирающим трепетом я касаюсь подушечкой пальца знакомой до боли подвески...

Мое сердце пропускает удар. А затем начинает колотиться с такой силой, что, кажется, его слышат все присутствующие в кабинете. Я, не отдавая себе отчета, подношу коробочку ближе к глазам, закрывая ее от посторонних глаз собою. На мгновение забываю и про парней, и про Назара, про все на свете.

Внутри, на гладком шелке, лежит… оно. Такое маленькое изящное серебряное сердечко на тонком, как паутинка, браслете. С той самой царапинкой на левой стороне, которую оставила сухая ветка, когда я упала с забора возле высокой яблони. Дедушка подарил мне