внимательная читательница, жена прапорщика, оказавшаяся подписчицей военной газеты и модного московского женского журнала, прочитала оба текста и удивилась их сильной похожести. Недолго думая, вложила обе публикации в конверт и с саркастической припиской отправила редактору. Полковник Холодков, едва прочитав, начал метать гром и молнии в присутствии интеллигентной Лидии Сергеевны, передавшей письмо, а затем на общем партийном собрании, где плагиатору единогласно вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку. До пенсии Топоркову оставалось пару лет, поэтому в редакции он их дослужил, но уже рядовым сотрудником.

У редактора, если он не занят, было правило лично напутствовать отправлявшегося в командировку журналиста, заодно уточнить редакционное задание, а то и подсказать, как лучше его выполнить. Таким образом Виталий Михайлович знал, кто над чем работает, кому какая тема легче дается.

Разбираться с жалобами, поступавшими в редакцию чаще всего от женщин, обычно ездил начальник отдела писем, иногда другие, но, как правило, опытные журналисты. А тут запарка получилась с окружной партконференцией, на освещение которой бросили полредакции, и пришлось отправить в отдаленный гарнизон Заслоново самого молодого офицера редакции старшего лейтенанта Разумкова. Вручая ему письмо, подписанное членами женсовета части, редактор газеты коротко напутствовал:

— Похоже на кляузу, но надо разобраться на месте. Правда ли существует этот гарнизонный Казанова, или, как тут написано, бабник и ловелас в погонах, разрушающий нравственные устои и семьи. Он, к слову, ваш ровесник, тоже старший лейтенант по фамилии… — полковник Холодков перевел взгляд на письмо, — Мишустин. Написать как есть, ничего не утаивая и не приукрашивая. Задача понятна?

Уставное, выпестованное в войсках и там уместное «Так точно!» по инерции едва не сорвалось с Лешиных уст, но он вовремя вспомнил, что этот бездумный, как у робота, ответ в творческом коллективе не прижился, как и на газетных полосах тоже. Редактор собственной рукой нещадно вычеркивал не только данный военный штамп, но и различные команды, кочевавшие из материала в материал вроде: «Стой, кто идет!», «Шагом марш!», «Равнение направо (налево)!». Как красная тряпка тореадора нервировала быка, так шефа выводили из равновесия канцеляризмы: «вменить в обязанность», «принять к исполнению», «вследствие отсутствия», «по истечении срока доложить», «указать на недопустимость», «ограничиться рядом перечисленных мер»…

— Вас, коллега, впору привлекать за соучастие в преступлении! — бывало, с плохо скрытой иронией делал замечание главный. И прокурорским тоном спрашивал: — Зачем вы убиваете живое слово, ведь оно так же драгоценно, как кровь для организма. Или забыли, что газета — не устав и не нормативный документ, а деликатес для читательской души? Но им не может быть засушенная вобла! Уж поверьте мне — рыбаку-дальневосточнику.

Получив напутственные указания, Разумков отправился на автовокзал. Через два часа он уже созерцал живописные окрестности по пути в Лепель, откуда до Заслоново рукой подать — всего двадцать минут на пригородной электричке. Журналистика еще и тем нравилась Алексею, что позволяла путешествовать, открывать для себя новые интересные места. Взять даже этот «таежный угол» Заслоново, до Второй мировой войны называвшийся просто: «Разъезд 116-й километр» — именно такое расстояние по железной дороге до Орши. Рядом с ним в далеком 1935-м заложили военный городок. Необходимость развертывания здесь воинской части диктовалась близостью тогдашней советско-польской границы. Сам городок и станцию переименовали в честь командира партизанской бригады Константина Заслонова уже после победы над Германией, хотя многие местные жители еще долго по привычке называли их по-старому — 11б-м разъездом.

Местный Казанова старший лейтенант Мишустин оказался реальным, а не вымышленным персонажем. Едва услышав его фамилию, командир части скривился, будто сразу съел целый лимон.

— Буду благодарен, если фельетон про него напишите. Может, хоть с помощью прессы получится от этого горе-офицера избавиться, — вздохнув, сказал подполковник Честнов.

— А чем он так всем насолил?

В кабинете наступила небольшая пауза: командир собирался с мыслями.

— Как бы вам объяснить… Аморальный образ жизни ведет Мишустин. С женой развелся, правда, алименты на дочку платит, женсовет проверял. На службе запустил дела, но в части появляется. Формально вроде не за что наказывать, хотя выговорами увешан, как новогодняя елка игрушками, — подполковник вдруг осекся, видимо, раздумывая, стоит ли корреспонденту выкладывать всю правду-матку о залетах подчиненного, за которого он так или иначе в ответе.

Разумков мягко подтолкнул офицера к дальнейшим откровениям, дав понять, что о многом ему известно из письма в редакцию.

— Говорят, точнее, пишут, что он женщин любит без разбору. И некоторые даже отвечают взаимностью.

— Гм… Я тоже, может быть, их люблю, — встрепенулся командир части, изобразив на гладко выбритом лице подобие улыбки. — Но всему есть разумная мера. Ведь самое благородное дело запросто можно испохабить.

— Мы с вами говорим какими-то загадками, в целом и общем.

— Давайте я приглашу председателя женсовета, жену лучшего командира роты Ольгу Ивановну Крылову, она вам любопытную конкретику поведает.

— Я с ней, как с одним из авторов письма, обязательно встречусь, только позже. А пока хотелось бы увидеть нашего антигероя.

Командир части снял трубку телефона и отдал распоряжение дежурному: срочно разыскать живого или мертвого, пьяного или трезвого старшего лейтенанта Мишустина и обеспечить его прибытие в кабинет.

Вскоре в дверь постучали и на пороге появился вылитый Ален Делон в офицерских погонах: высокий, стройный, с усами на миловидном лице. Выверенным движением приложил правую руку к виску и доложил:

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Мишустин прибыл по вашему приказанию!

— Я вас оставлю, а вы побеседуйте тет-а-тет, — предложил командир и вышел.

— Чем заслужил внимание военной прессы к своей скромной персоне? — с показной иронией спросил Мишустин.

Разумков не стал упражняться в острословии и сразу перешел к делу, показав на лежавшее перед ним письмо.

— Можно ознакомиться?

Быстро прочитав его, Мишустин, видимо, не ожидавший столь подробного описания своих гарнизонных похождений, ухмыльнулся, недовольно заметив:

— Надо же, целое досье собрали, как на какого-то особо опасного преступника.

Не став ничего ни опровергать, ни подтверждать, неожиданно перевел разговор в другую плоскость.

— Не хочу служить, не мое это, так и напиши в газете. Может, быстрее уволят на гражданку, где с дипломом инженера, думаю, не пропаду.

Помолчав, словно решая для себя, стоит ли дальше продолжать беседу с корреспондентом, все же добавил, глядя Алексею прямо в глаза:

— А кого любить, с кем встречаться, жить — это, извини, не командирское, не женсовета и не газеты, а исключительно мое личное дело.

— Какая же это любовь, если меняешь женщин как перчатки?

— А ты, брат, точно знаешь, что такое любовь? И существует ли она? Немецкий психоаналитик и философ Фромм, например, утверждает, что нет, и называет это дитя свободы фикцией, абстракцией. Для