Тая бросилась к ней.

— Миледи!

На этот раз невидимая сила не оттолкнула служанку. Девушка успела подхватить ее за плечи.

— Госпожа, прошу, вам надо лечь…

Кожа на запястье почернела. Золотая вязь лопалась одна линия за другой. Из трещин выступал тусклый свет, словно под кожей горел умирающий уголь.

Дамиан резко побледнел.

— Октавия.

— Я вижу.

В голосе старой хозяйки впервые прозвучал страх.

— Что с ней? — спросила Тая.

Никто ей не ответил.

Эвелина попыталась сделать вдох и не смогла. Воздух стал густым, горячим. В висках застучало. Перед глазами снова вспыхнули обрывки: ее собственная рука, пишущая письмо Дамиану; брат Марк, отворачивающийся от нее; Лиора у двери лекарской комнаты; пепел на чаше; мужской голос: “Когда дракон сам нарушит клятву, Сердце откроет вторую дверь”.

Она не знала этого голоса.

Но знала, что он принадлежит врагу.

— Дамиан, — прошептала она.

Он оказался рядом. Подхватил ее прежде, чем она упала. Руки у него были горячие, сильные, почти бережные. Как жестокая насмешка.

— Кто переписал договор? — спросила она.

Его глаза сузились.

— Что ты сказала?

— Вейры… — Голос сорвался. — Они… не письма… договор…

Октавия резко обернулась к чаше.

Тая плакала уже открыто:

— Госпожа, держитесь, пожалуйста.

Эвелина хотела сказать ей, что все хорошо.

Какая глупая ложь.

Ничего не было хорошо.

Она прожила три года в чужом холоде, ждала тепла от человека, который берег пламя для другой, и теперь умирала в его руках от клятвы, которую кто-то подделал задолго до этой ночи.

Дамиан наклонился ниже.

— Эвелина, смотри на меня.

Она посмотрела.

Впервые за долгое время он смотрел не мимо. Не сквозь. Не на слабую жену, не на ошибку договора, не на женщину, которая не родила наследника.

На нее.

Поздно.

Как же поздно.

— Не смей, — сказал он хрипло. — Слышишь? Не смей уходить.

И вот тогда Эвелина все-таки рассмеялась.

Тихо. Почти беззвучно. С кровью на губах.

— Приказываешь?

Его лицо дрогнуло.

— Нет.

— Поздно учиться.

Огненное Сердце ударило в четвертый раз.

В комнате вспыхнул золотой свет. Чаша на столике треснула. Пепел взвился вверх черной струей, закружился над ними, и в этом вихре Эвелина увидела лица женщин. Бледные, строгие, усталые. Те, кого до нее называли тихими. Слабыми. Ненужными.

Одна из них протянула руку.

Не к Дамиану.

К ней.

“Помни”.

Эвелина не знала, произнесла ли это женщина из видения или сама метка под кожей.

Боль оборвалась внезапно.

Тело стало легким.

Слишком легким.

Она уже не чувствовала рук Дамиана. Не слышала плача Таи. Не видела Октавию, которая впервые за много лет забыла, как держать лицо.

Остался только темный потолок, золотые искры и мысль, такая ясная, что она не могла принадлежать умирающей женщине:

Ненужной быть больше не больно, когда тебя уже нет.

Потом свет погас.

И в той пустоте, куда провалилась Эвелина Роувен, вдруг ударил совсем другой звук.

Резкий.

Чужой.

Невозможный.

Скрежет тормозов.

Крик.

Мокрый асфальт под щекой.

Мужской голос из прошлой жизни:

— Нина, ты сама виновата, ты довела меня до этого развода…

Женщина на дороге пыталась вдохнуть. Над ней мигал светофор. В сумке, распахнутой рядом, лежала папка с документами: раздел имущества, заявление, копии переписок, фотографии, доказательства измены.

Нина Руднева знала эту боль.

Не магическую. Не драконью.

Обычную человеческую боль женщины, которой однажды сказали: “Не устраивай сцену”.

Она хотела подняться, но тело не слушалось. Мир пах бензином, дождем и кровью. Где-то рядом звонил телефон. На экране высвечивалось имя бывшего мужа.

Нина подумала с внезапной злостью: только не сейчас.

И темнота сомкнулась.

А потом она снова вдохнула.

Воздух был горячим и горьким.

Пахло дымом, вином, морской солью и чужими духами.

Кто-то держал ее за руку. Кто-то плакал рядом. Где-то глубоко под камнем билось огромное сердце, и каждый его удар отдавался в костях.

Нина открыла глаза.

Над ней склонился незнакомый мужчина.

Красивый до злости. Темноволосый, бледный, с черными глазами, в которых горело золото. На его лице было такое выражение, будто он впервые в жизни испугался и не знал, что делать со своим страхом.

— Эвелина, — хрипло сказал он. — Слышишь меня?

Имя было чужим.

Комната была чужой.

Тело было чужим.

А боль — знакомой.

Нина медленно повернула голову. У камина стояла медноволосая женщина в смятом платье. У двери — строгая пожилая дама с каменным лицом. Рядом на коленях плакала юная служанка.

На запястье Нины чернела треснувшая золотая метка.

Она не понимала, где находится.

Не понимала, почему руки такие тонкие.

Не понимала, почему под кожей горит огонь.

Но одну вещь поняла сразу.

Здесь тоже ждали, что преданная жена промолчит.

Нина сглотнула. Горло саднило. Губы слушались плохо, но она все-таки выговорила:

— Кто… ты?

Мужчина замер.

В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как догорает треснувшая чаша на столике.

— Дамиан, — сказал он медленно. — Твой муж.

Нина посмотрела на него.

Потом на медноволосую женщину.

Потом снова на него.

В памяти чужого тела вспыхнуло: его руки на плечах другой, золотой плащ, тихий смех за дверью, слова “не устраивай сцену”.

Нина с трудом села.