Удар достиг цели. Фомичев качнулся к Алексею, задышал горячечно, как тифозный:

— Какое золото? Тебе что, шайба в черепок влетела?

От него несло шнапсом и мятной жвачкой. Запахи не самые противные, но Касаткина затошнило, он с трудом подавил рвотный рефлекс.

— Панкер мне перед смертью все рассказал. И про то, как ты его на геологов навел, а он возле их лагеря пасся, следил, когда будет погрузка пробной партии. И про то, как охранников убили, а летчика с товаром упустили…

Это было из области догадок. Касаткин на протяжении дней, прошедших с того момента, как они с Анкой покинули Калининград, анализировал разрозненные факты, сопоставлял их так и эдак и, в конце концов, выстроил правдоподобную конструкцию. Сейчас решил проверить ее и был поражен, насколько точными оказались предположения.

— Вот прямо так он тебе все и выболтал? — Фомичев досадливо закряхтел. — Трепло собачье… Чтоб ему на том свете в глотку углей натолкали! Никому доверять нельзя…

Алексей, довольный своей прозорливостью, стал прощупывать почву дальше:

— Ну, он без подробностей… в общих чертах. Я вот не понимаю, как он в самолет ворвался. У геологов же своя охрана есть, они золото погрузили, рейс отправили… Или среди вохровцев свой человек был?

Фомичев дохнул перегаром, вытащил из кармана новый кубик жевательной резинки, бросил в рот.

— Был… Это уже не секрет.

Способ захвата золота он сам подсказал Панкеру. Поскольку груз был чрезвычайной ценности, бойцов ВОХР прислали из двух разных подразделений, чтобы исключить их знакомство и, следовательно, сговор. Панкер с двумя сообщниками, чьих имен Фомичев не назвал, перехватили одного вохровца на подъезде к месторождению и убили. Сообщник Панкера обрядился в форму вохровца, взял его документы и таким образом проник на борт «пчелки».

«Ан» принял груз золота и взлетел. Согласно плану сообщник Панкера немного выждал, после чего застрелил второго, то есть настоящего, охранника и приказал пилоту посадить самолет на заранее облюбованной Панкером поляне, неподалеку от поселка Мысовка. Пилот подчинился, но сразу после приземления, отпустив штурвал, выстрелил в бандита и выбросил его из самолета прямо в объятия поджидавшего Панкера.

Оставшись в кабине, Ягелев сумел поднять самолет в воздух. Панкер стал стрелять вдогонку, поджег левый двигатель. Так, со шлейфом дыма самолет и скрылся из виду. С курса он сбился, взял южнее, где и пропал. Панкер со вторым сообщником отправились искать его. Вязли в болотах, облазили весь Приморский лес, но ничего не нашли.

Говоря об этом, Фомичев опять рассвирепел.

— Тупицы! Я же все разжевал, разложил по полочкам…

— То есть куда делся самолет, ты не знаешь?

— Откуда? Думаешь, мне из Германии виднее, куда он там рухнул?.. Утонул где-нибудь и гниет… Столько золота пропало!

У него на уме было одно золото. А Касаткин подумал про летчика. Если бы он дотянул до обжитых мест, то уже бы объявился. Но раз нет о нем никаких вестей и даже обломков не нашли, то, вероятнее всего, самолет действительно упал в болото.

— Спасибо за откровенность. Встретимся на льду.

Вот и прощаются они почти дружески, хотя именно в эту минуту, после услышанного Касаткин ненавидел Фомичева особенно сильно.

Уйти не получилось. Фомичев театрально хлопнул в ладоши, и из-за высоких кустов, примыкавших к статуе амазонки, вышли двое верзил с резиновыми дубинками в руках.

— Куда засобирался? А должок?

— Какой должок?

— Я же обещал, что тебя сломаю… А обещания положено выполнять. Об этом еще в кодексе комсомольца черным по белому прописано.

Угодил Леша Касаткин в ловушку, не просчитал элементарных вещей. Нет чтобы вызвать Фомичева в кафешку или еще куда-нибудь, где вокруг людно. Там бы и поговорили, и разошлись восвояси. А здесь, в парке, пятничным вечером почти никого не было. Все бюргеры в преддверии выходных сидели по пивнушкам, обсуждали провальный для кельнского клуба матч.

Солнце уже почти село, сгущались сумерки. На дорожке парка, где-то вдалеке степенная дама выгуливала песика. Хорошо, если, увидев драку, она догадается побежать и позвать полицейских. Но пока они появятся, эти двое вкупе с Фомичевым успеют накостылять жертве по первое число. И полетит Касаткин домой загипсованным инвалидом…

— Играть ты больше не будешь, — дал зарок Фомичев. — Никогда. — И кивнул верзилам.

Для Алексея так и осталось загадкой, кто они были: друзья Фомичева по клубу или же нанятые им за деньги городские апаши. Но это его занимало не слишком, тем более сейчас, когда дубинки завертелись, как пропеллеры.

Он отступил, но не побежал. Улепетывать от такой мрази, как Фомичев, — себя не уважать. Посмотрел по сторонам: чем бы отбиться? Чистоплюи-немцы содержали парк образцово: ни тебе булыжников, ни палок. Как тут пролетариату отстаивать свои права и жизнь?

Первый из верзил надвинулся на Касаткина, примерился, чтобы треснуть его дубинкой по темени. Алексей не стал уклоняться вбок, нырнул под бьющую руку и впечатал правый кулак в пузо нападавшего. Тот охнул, но не сложился пополам и не выронил дубинку, а лишь на миг замер, уподобившись парковым скульптурам.

Касаткин сцепил руки в замок, чтобы огреть его по загривку, но помешал второй верзила. Он был ловчее, его дубинка опустилась на плечо Алексея, в ключице вспыхнула боль. Резина резиной, но кости переломает влегкую!

Касаткин влупил верзиле между ног — теперь не до джентльменства. И получил слева от Фомичева. Весомый свинг, после которого перед глазами все поплыло, а колени подогнулись.

Он устоял и, развернувшись к Фомичеву, встал в оборонительную позу. Однако исход боя был предрешен, верзилы через секунду-другую очухаются и вышибут из несостоявшейся звезды хоккея весь дух.

— А ну перестаньте! Убрали руки от него!

Господи, кто это? Алексей застыл, как и занесенные над ним дубинки.

По дорожке парка в кроваво-красных закатных проблесках бежала Анка.

— Назад! Назад! — Касаткин засемафорил руками. — Уходи!

Его огрели по затылку, он подался вперед, врезался макушкой в Фомичева, и оба повалились, как кегли. В ушах зазвенело, он ждал, что сейчас на спину обрушатся удары, но бить почему-то перестали. Фомичев выпростался из-под него, но тоже не накинулся на лежащего, — что-то отвлекло.

Алексей, опершись на шершавую дорожку, приподнялся. Сначала ничего не разглядел, зрение временно погасло, пространство завесилось черным покрывалом. Сквозь звон и гуд расслышал русскую матерную ругань, обрывки немецких слов (надо полагать, тоже нецензурных) и звуки сочных оплеух.

Твою мать, кто с кем дерется?

Помотал головой, прогоняя черноту. В ушибленном затылке заныло, зато прояснилось зрение. Из беспросветности помалу вылупились фигуры. Четыре человека, в таких же, как у него, спортивных костюмах, со знанием дела метелили