Алексей посчитал, что не имеет права везти друзей в какую-нибудь тошниловку с гороховым супом и котлетами из рогов и копыт. Поехали в центр, на улицу Чехова, где в подвальчике жилого дома помещалось модное молодежное кафе «Синяя птица». Открыли его еще в шестьдесят четвертом. Оно было примечательно тем, что при нем действовал первый в стране джаз-клуб. В кафе играла живая музыка, и не абы какая, а для эстетов, что привлекало к нему, помимо обычных посетителей, советскую творческую элиту.

Таксист-кавказец лихо подвез их ко входу в подвальчик. Касаткин отстегнул ему десятирублевку — щедрый дар, но сегодня все располагало к тому, чтобы быть великодушным.

Они подошли к стеклянной двери кафе, за которой столбенел швейцар в попугайской униформе. Касаткин дернул ручку, но дверь оказалась заперта. Он заметил табличку «Мест нет».

На тротуаре у подвальчика теснилось человек восемь — тоже желающие попасть внутрь. Видимо, ждали, что когда-нибудь места освободятся.

Алексей постучал в стекло согнутым пальцем и повернулся к швейцару анфас.

Но тот его не признал, остался суров и неприступен как скала. Люди возле кафе тоже не проявили к Касаткину интереса, из чего он вывел, что до всемирной популярности еще очень далеко.

— Бесполезно, — вздохнул кто-то сбоку. — Злющий как пес. Места у него есть, но он только своих пускает.

Обидно было уходить голодными и униженными. Шкут прошептал:

— Я знаю, как пройти, меня московские научили. Леша, три рубля есть?

Касаткин дал ему требуемое. Шкут незаметно для остальных страждущих приблизился к двери кафе и приложил к ней раскрытую правую ладонь, прижав к стеклу расправленную купюру. Швейцар подал признаки жизни, потянулся к замку. Щелк! — и дверь открылась.

Шкут шагнул через порожек, скомандовал Касаткину и Анке:

— За мной!

Они просочились в полуоткрытый проем. Сзади послышались возмущенные крики отверженных:

— Это что такое! Почему их пустили, а нас нет?

— Потому что, — обернулся Шкут с ехидной улыбочкой, — мы здесь желанные гости. Правда, Захарыч?

И он крепко, по-дружески пожал швейцару руку. Тот мотнул головой в сторону зала.

— В углу у окна свободный столик.

Пропустив троицу, он отлепил от влажной ладони трешницу и спрятал ее в карман мундира.

— Откуда ты знаешь, как его зовут? — поинтересовался Касаткин, когда они пробирались к указанному столику.

— А я и не знаю, — ответил Шкут. — Я здесь в первый раз… А местечко четкое!

«Синяя птица» напоминала не точку общепита в советском понимании, а музыкальный салон. На небольшой, декорированной в темных тонах сцене музыкант с короткой стрижкой и в стильных очках терзал саксофон, извлекая из него томные звуки. Они плыли под сводами зала и были, казалось, осязаемы.

Людей собралось много, свободных столиков насчитывалось всего три, и они стояли далеко от сцены. Касаткин и не подозревал, что в Москве столько любителей джаза. Музыка устаревшая, однообразная — неужто ее кто-то еще слушает?

Официант принес меню. Алексей взглянул на цены. М-да… В пельменной они бы пообедали раза в три дешевле. Но имидж есть имидж. Он барским жестом бросил меню на столик перед Анкой и Шкутом.

— Выбирайте.

Пока ждали заказ, Шкут рассказал, что «Аврору» в межсезонье готовятся покинуть еще два игрока: вратарь Белоногов и нападающий Масленников. Первого вроде бы переманивают к себе «Крылья Советов», а второй навострился в Челябинск.

— Вы что же делаете! — сказал Касаткин с негодованием. — Совсем команду развалить хотите!

— Кто бы говорил… — отмолвил Шкут, и Алексей поперхнулся, хотя во рту еще не было ни крошки. — У нас с Петровичем разговор был. Он благословил: говорит, вы и так в «Авроре» засиделись…

— И отпустил?

— А куда ему деваться? Он же не рабовладелец… Каждый устраивается как может.

И то верно. Алексей подумал, что сам поступил точно так же.

Принесли бутылку сухого грузинского, бокалы. Шкут провозгласил тост за настоящие и будущие достижения выдающегося хоккеиста Алексея Юрьевича Касаткина.

Алексей не ломался, выпил, но настроение упало. В воображении предстал Николай Петрович, сидящий на скамейке и глядящий в свою шкиперскую трубу на пустую хоккейную площадку. Нет на ней никого, все разбежались, все его бросили…

От безрадостных раздумий отвлекли раздавшиеся в зале овации. Саксофонист закончил свое тягучее соло, раскланивался, а публика воздавала ему должное. Громче всех звучал зычный, с трещиной голос:

— Жора! Гаранян! Браво!

Этот голос невозможно было спутать ни с каким другим. Алексей снова поперхнулся, теперь уже было из-за чего: вино попало, как говорится, не в то горло.

— Высоцкий!

Только сейчас Касаткин заметил, что большинство народа, собравшегося в кафе, смотрит не на эстраду, а на ближайший к ней столик, за которым сидит человек лет сорока в затрапезном свитере и джинсах, а с ним — совсем молоденькая девица, по виду вчерашняя школьница.

Стало ясно, почему в «Синей птице» аншлаг. Алексей слышал, что сюда захаживают знаменитости, но не надеялся, что кто-нибудь из них окажется здесь сегодня.

Шкут тоже вытянул шею, выглядывая за чужими спинами популярного во всех кругах барда. Одна Анка сидела спокойно, присутствие живой легенды ее нисколько не взволновало. Вот если бы сюда Мика Джаггера занесло или Лу Рида, тогда другое дело…

Шкут подтолкнул Касаткина ногой под столом.

— Иди, сфоткайся с ним! И расписаться попроси… для всех!

— А почему я?

— Кто у нас знаменитость? На меня он и не посмотрит…

В трезвом состоянии Касаткин бы не решился. Но выпитое вино придало отваги, он вытер салфеткой губы, встал и пошел прямиком к столику Высоцкого. В руке нес наполненный бокал. Представлял, как выпьют они с Владимиром Семеновичем на брудершафт, а потом Анка запечатлеет их на немецкий фотоаппарат, и это будет самый ценный из сделанных ею снимков.

Пришлось протискиваться меж кучно составленных столиков и сидевших за ними людей. Вино старался не расплескать.

Подошел, поздоровался, назвал себя. Высоцкий поднял на него блеклые, с поволокой глаза.

— Леша Касаткин? И чего тебе надо, Леша Касаткин?

Алексей растерялся.

— Я… выпить с вами. И сфотографироваться… на память.

Перед Высоцким стояла стопка с коньяком. Он накрыл ее рукой.

— Если бы я с каждым встречным выпивал, меня бы давно уже на Ваганьковское свезли… — И обратился к своей спутнице: — Идем, Ксюша. Меня Любимов убьет…

Он положил на столик банкноту в пятьдесят рублей и поднялся. Галантно предложил Ксюше руку, и они, сопровождаемые взорами всех посетителей кафе, покинули зал. А Леша Касаткин, звездун несчастный, стоял со своим бокалом и испытывал жгучий, до костей пронизывающий стыд…

Под вечер вышли из кафе и пошли в сторону Пушкинской площади. Касаткин все еще находился под впечатлением от