Алексей сложил конверт пополам, засунул в карман.

— Прощай, — сказал ему Юрзин. И прибавил с сожалением: — Дурень ты, Касаткин. Ох, дурень!..

Воротясь на квартиру Довженко, Алексей застал хозяина с Анкой за азартным спором. Речь шла о какой-то строчке из ее новой композиции: Довженко считал, что она лишняя, а Анка настаивала, что в этой строчке — глубинный смысл всей песни.

Касаткин прошел на кухню. Во рту было сухо, слизистую саднило — будто наждачной бумаги наелся. Он достал из холодильника бидон с остатками вчерашнего пива, хлебнул. Пиво за сутки выдохлось, в нем не было никакого вкуса, кроме противной горечи.

Вошла Анка.

— Ну как? Что тебе сказали?

— Ничего. — Он вытер рукавом рот. — Пожелали удачи, поблагодарили. Дали денег. — Показал краешек конверта, торчавший из кармана. — Так что в Ленинград поедем как лорды.

— Кос… — замялась Анка. — Мне надо задержаться в Москве. Езжай один.

— В Москве? Ты вроде не собиралась…

— Сереге понравились мои песни. Он хочет организовать два или три квартирника. Для меня это очень важно…

Касаткин знал: все, что связано с творчеством, для нее действительно важно. В ленинградском андеграунде об Анке были наслышаны, она выступала и сольно, и вместе с Мигелем. Одобряли, хвалили, но всерьез не воспринимали. Почему-то считалось, что рок — исключительно мужское занятие. Но Москва — это другой мир, со своими законами. Здесь вполне может получиться то, что не получилось дома.

— Мне надо ехать. Я не могу задерживаться.

Он достал из конверта пятьсот рублей.

— Возьми. Ты тоже заработала.

— Не надо. Серега обещал заплатить по тридцатке за концерт.

— Возьми! Когда это еще будет… Пригодятся.

Она проводила его до Ленинградского вокзала. Расстались тепло, с поцелуем и объятиями, Анка сказала, что подъедет через неделю. Но пока «Красная стрела» отстукивала километр за километром, Касаткин не мог отделаться от навязчивых мыслей. Неправильно он поступил, что уехал, лучше было остаться с ней, побыть рядом. Но ему и правда надо срочно попасть домой, расставить все точки и акценты.

Сойдя с поезда, он вышел на площадь Восстания и из телефонной будки позвонил в Ледовый дворец профсоюзов, спросил, на месте ли Клочков. Дежурная ответила, что тренировка уже закончилась, но Николай Петрович еще не ушел. Касаткин взял частника на новом «Москвиче» (благо средства позволяли) и помчался на проспект Добролюбова.

Клочкова застал в зале. Было все так, как привиделось двумя днями ранее: Николай Петрович задумчиво смотрел на пустую площадку, только без подзорной трубы.

Алексей подошел к нему, встал рядом, поприветствовал. Клочков взглянул на него искоса, удивления не выразил, радости, впрочем, тоже. Молвил:

— Ты не в Москве? Слыхал, за вояк теперь играешь.

— Не играю. Предлагали — не захотел. Дома лучше.

Ждал какой угодно реакции. Петрович с равной долей вероятности мог сказать: «Красавец. Ну ее в гальюн, эту Москву. Чего ты там не видел…» А мог и воскликнуть: «Самому Васильичу отлуп дал? Вот дурья башка, макрель тебе в пупок!»

Но он все так же кисло полюбопытствовал:

— И что дальше будешь делать? На юриста учиться?

— Не выйдет из меня юриста. Я в хоккей хочу играть. Возьмете назад в «Аврору»?

Это было то, ради чего он пришел. Петрович возьмет его, он не сомневался. Не в той ситуации старик, чтобы характер показывать: у него на носу чемпионат, а команда расползается, трещит по швам. Опытные игроки позарез нужны.

— Назад, говоришь? Подумаю… Приходи завтра. А лучше послезавтра, тогда и погутарим.

Огорошил так огорошил. Знать, не прошла еще обида после апрельской размолвки, сильно взъелся старый тренер на своего любимца.

«Ничего, перетерпим, — думал Алексей, выходя из Ледового. — Это он специально мне проверку устроил, выдержку мою испытывает. Все равно возьмет!»

Вечером и весь следующий день Касаткин наводил порядок в запылившейся квартире. Закупил продуктов, немного обновил свой гардероб.

Позвонила Анка, сообщила, что первый столичный квартирник прошел блестяще, Сергей организовал его безупречно. А москвичи оказались не такими снобами, как она себе представляла. Был даже известный журналист Артем Тоцкий, обещал договориться насчет записи ее песен в профессиональной студии.

В общем, все у Анки шло замечательно, Касаткин радовался за нее, но сердце отчего-то ныло.

Следующий визит к неуступчивому Петровичу совпал с тренировкой молодежки. Дубль «Авроры» состоял в большинстве своем из зеленых пацанов лет восемнадцати-двадцати. В их действиях было много брака, каждый мнил себя Бобби Халлом, норовил взять игру на себя, показать, насколько он лучше остальных. А ведь ничего еще толком не умеют, у некоторых и коньки на льду разъезжаются…

— Чего в кучу сбились, маломерки каботажные! — неистовствовал Клочков, потрясая трубой. — Накинулись скопом на шайбу, как пиявки… Где ваши позиции? Потеряли?

Мокрая от пота пиратская бандана облепляла его череп.

— Видел? Мальки лупоглазые… — пожаловался он Алексею. — Сладу с ними нет. Как назло, еще тренер у них приболел, я один на две команды разрываюсь.

Касаткин посочувствовал ему. Два года назад сам играл за второй состав, но тогда, кажется, дублеры были поспособнее, не такие тюхи, как эти. Почти все потом перекочевали в основу.

— Николай Петрович, я за ответом. Вы подумали? Возьмете в команду?

— Чего ж не взять… Вон тебе молодежка, вливайся. Мне облегчение будет, присмотришь за ними, пока Гребенкин на больничном. Поучишь их уму-разуму, у тебя-то он есть…

Пригвоздил он Касаткина к полу этими словами. Стоял Алексей и не верил. Шутит, что ли? Обладателя трех кубков (если считать Шпенглера), без пяти минут армейца — в дубль, к желторотикам?

— Что волком смотришь? Не нравится? Я не заставляю. Езжай обратно в Москву, где-нибудь пристроишься.

Алексей не сомневался: если не в Москве, то в другом городе обязательно пристроится. То, что в армейский стан ему хода нет, это полбеды. Можно вместе со Шкутом попроситься в «Динамо», или в «Крылья», или уехать в Ригу, или в Челябинск… да мало ли куда! Он не какой-нибудь безвестный салага, о нем газеты писали, послужной список — о-го-го! Возьмут его в клуб покрепче «Авроры», с медальными перспективами…

В груди все бурлило и клокотало от несправедливости, но рассудок подсказывал: никуда ты не поедешь, останешься в «Авроре», примешь любые условия. Иначе не было смысла идти на разрыв с армейцами и гневить великого Тренера.

— Вот и славно, — одобрил Клочков, расценив его молчание как знак согласия. — Завтра к десяти приходи на тренировку и покажи им класс. А то в сентябре румыны на товарищеские игры приедут, тоже молодняк привезут, а у нас не дубль, а рыбпромхоз, ей-богу…

Третью неделю маялся Касаткин в