— Все смотрели… а я, как дебил! С этим бокалом…

— Кос, уймись! — увещевала его Анка. — Они там все поддатые были, никто ничего не запомнил.

Шкут придерживался того же мнения:

— Через пару лет ты Олимпиаду выиграешь со сборной, и он сам к тебе придет автограф просить.

— Кто знает, где мы будем через пару лет. И я, и он…

Приближалась ночь, следовало подумать о том, где ее переждать. Шкут сказал, что остановился у своего приятеля, но комнатенка — как клетка, в ней и двоим-то тесно, а еще двоих только на потолке можно пристроить.

Алексей ощупью пересчитал в кармане наличность. От финансовых запасов, взятых ими с Анкой перед отъездом из Ленинграда, уцелело рублей сорок. Но надо же еще домой доехать и какое-то время жить, пока не подвернется заработок. Так что от идеи снять для ночлега угол придется отказаться. В таком случае вариант единственный: кантоваться до утра на вокзале.

Они могли бы уехать и сегодня, но завтра в Троицке будет ждать Тренер. Неудобно уезжать, не попрощавшись.

— У меня адрес есть, — сказала Анка, когда они дошли до метро. — Мигель с Хряком дали. Они на квартирники в Москву ездили, ночевали у Сереги Довженко.

— Кто это? Тоже рокер?

— Универсал. Он и на скрипке, и на флейте, и на клавишах… В Гнесинке учился.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но ребята говорили, он может приютить.

Касаткину не слишком нравилась идея завалиться в поздний час к незнакомому человеку и попроситься на ночевку. Но выбора не было. Они расстались со Шкутом, взяли с него обещание, что, если у него срастется с «Динамо», то он не позабудет старых товарищей и будет хоть изредка баловать их вестями о себе, сели на метро и поехали к Довженко.

Универсальный инструменталист встретил их радушно. Он поставил на плиту кастрюлю с картошкой и завел расспросы о Мигеле и Хряке, которые год назад на этом самом флэту дали забойный концерт и изрядно встряхнули чопорную московскую братию.

— Питерский рок — это ништяк! — возглашал он и подливал гостям пиво из трехлитрового бидона. — Москва — деревня, нам до вас, как до Юпитера…

В его распоряжении находилась достаточно просторная комната в коммуналке, и вся она была заставлена и увешана различными музыкальными приспособлениями. Гитары, духовые, ударные — чего тут только не было! Еще и совсем диковинное что-то стояло, прислоненное к стене, — многострунное, с бесчисленными колками, похожее на лютню.

— Ситар, — пояснил Довженко для несведущих. — Джордж Харрисон на нем знатно бацает.

Узнав, что Анка тоже музицирует, он всучил ей гитару, заставил сыграть и спеть несколько песен, от которых пришел в восхищение.

— У тебя талантище! Никогда не слышал такого лирического психодела… Это что-то свежее! Панк-рок с примесью фолка…

Анка отнекивалась:

— По панку это у нас Хряк большой мастер…

— У Хряка свой стиль, у тебя свой, — упрямствовал Довженко. — У него уклон в сторону глэма, а у тебя явные отголоски нью-вэйв…

Их диспут перешел в такую узкоспециальную дремучесть, что Касаткин начал зевать. После длительного перелета из Германии и посиделок в кафе с сонной дозой алкоголя его прямо-таки срубало. Он прилег на отведенную ему хозяином квартиры раскладушку, под бубнеж о рок-музыке сладко уснул и проспал до утра.

Встал пораньше и в назначенный час прибыл на базу армейцев в подмосковном Троицке. Доложился у вахтера и был немедленно препровожден в кабинет Тренера — спартански обставленное помещение, главной достопримечательностью которого была полка с разноформатными кубками.

Тренер был не один, вместе с Юрзиным. Оба поздоровались с Касаткиным за руку, Юрзин при этом никак не выказал свою всегдашнюю холодность — напротив, вел себя приветливо, предложил оставить в прошлом все недоразумения и разногласия. А Виктор Васильевич указал Алексею на стул с потертой шерстяной обивкой и без предисловий объявил:

— С сегодняшнего дня зачисляешься в клуб. Будешь играть в третьем звене, партнеры тебе знакомы, над взаимодействием еще поработаем. Зарплата — двести пятьдесят рублей в месяц, это для начала. Плюс премиальные — по сто восемьдесят за каждую победу. За международные матчи — побольше, в зависимости от турнира. Что еще? Ты не московский, значит, жить негде… На первых порах получишь комнату в общежитии. Будешь стараться, рассмотрим возможность предоставления служебной квартиры. Если согласен, оформляем документы — и на тренировку. Раскачиваться некогда, через неделю играем на выезде, в Горьком.

У Касаткина закружилась голова. Двести пятьдесят рэ! Ему и не снилась такая зарплата. Плюс премиальные. В осенние месяцы проводится в среднем по два матча в неделю. Армейский клуб — фаворит первенства, в прошлом сезоне в тридцати шести турах одержал двадцать восемь побед. Вполне реально, что и в нынешнем будет придерживаться такого же графика. Если даже рассчитывать на шесть побед в каждых восьми играх, то, получается, премия в месяц — больше тысячи! Фантастическая математика!

Алексей собрал волю в кулак, чтобы не выдать своих истинных чувств. Сейчас… сию минуту… может быть, переломный момент всей его жизни. Согласись — и не будешь ни в чем нуждаться. Станешь знаменитым и богатым, перед тобой откроются все двери, ты начнешь летать за границу, как в какой-нибудь Свердловск или Тамбов, будешь завсегдатаем дорогих ресторанов и «Березок» с дефицитными товарами. Ты будешь загорать на лучших черноморских пляжах, кататься на роскошных теплоходах, и — чем черт не шутит! — через пару лет сбудется пророчество Шкута: сам Высоцкий попросит у тебя автограф…

С тобой и так обошлись очень милостиво — предоставили второй шанс после того, как ты бездумно отверг предложение, сделанное в кабинете Павловского в Адмиралтействе. Это исключение из правил, значит, знак судьбы. Ты должен расти, должен делать карьеру, и никто тебя за это не осудит. Ты поступишь правильно.

Все это вихрем пронеслось в голове Касаткина. Тренер с помощником выжидательно смотрели на него. Пауза затягивалась, Виктор Васильевич терял терпение, постукивал карандашом о столешницу.

— Ну? Чего молчишь?

Алексей пересилил себя и громко, раздельно проговорил:

— Спасибо за доверие. Я отказываюсь.

— Опять?! — вырвалось у Юрзина. — Почему?..

— По личным причинам.

Тренер положил карандаш поверх папки с надписью «Расписание тренировок» и произнес:

— Твое право. Но больше я тебя в свой клуб не приглашу никогда.

— Я понял. До свидания.

Касаткин шел по коридору, покачиваясь, как моряк после полугодового плавания. Уже на выходе, у вахты его догнал Юрзин с пухлым почтовым конвертом в руке.

— Держи. Виктор Васильевич попросил передать.

Алексей взял конверт, который не был заклеен. Внутри поскрипывали сторублевые купюры. Много, тысячи на две.

— Это мне? За что?

— Призовые. Ты