Он медленно, давая мне время отпрянуть, опускает руку, но сам с места не двигается, предоставляя выбор. Подбородком чувствую скольжение, такое мягкое, нежное… как дуновение летнего утреннего ветерка. Назар приподнимает руку чуть выше, чтобы пальцами дотронуться пряди моих волос, выбившейся у виска. Так неуловимо трепетно и нежно, что внутри что-то ломается, а от прикосновения по коже бежит электрический разряд.

Черкассов заглядывает прямо в душу и, кажется, видит там всю мою боль, а пропасть между нами все увеличивается.

«Давно уже оно не в моих руках».

Можно как-то вычеркнуть из памяти это интервью?! Я не хочу ничего знать. Не хочу вновь все это чувствовать… не хочу…

— Самый страшный поединок в жизни, Анют, не на льду, не на работе, не столкновение с трудностями. Самое сложное — это схватка с самим собой. Со своей глупостью и слепотой, с вечными страхами, что раздирают изнутри. Я думал, что «успею потом». А наше с тобой «потом» случилось тогда, но я же, как слепой, шел вперед, совсем не к той победе. Самый свой главный бой я проиграл сокрушительным разгромом, — он едва заметно покачивает головой. — Представь, что сейчас мы с тобой стоим у ворот и у нас есть выбор: новый лед или трибуны, где нет трофеев, но есть внутренняя тишина, в который мы можем друг друга услышать. Мы же еще можем встать на одну линию и смотреть в одну сторону, разве нет, Анют?

Его слова повисают в воздухе между нами, плотные и осязаемые. Я не знаю, что мне делать с его раскаянием; я не понимаю, куда деть разбитые годы.

— Так скажи, — его шепот теперь еле слышен, но каждый слог отпечатывается в сознании. — Если бы у нас был шанс начать не с цветов и нового телефона, а просто с молчания, совместных ужинов, горой немытой посуды и этой коробки на антресоли, от которой просто невозможно избавиться… ты бы могла впустить меня? Да хотя бы просто не отталкивать?

Я же хотела отойти в сторону, но теперь стою парализованная, вдыхая его запах: запах замерзшей воды. Запах стихии, навсегда скованной зимней стужей.

— Я не знаю, Назар…

Опускаю веки, когда обжигающая струйка быстро скатывается по щеке, а горячие губы трепетно ловят ее, стирая соленый след.

Глава 35

АННА

У родителей мне всегда хорошо — будто в детство окунаюсь. Обожаю их старенький двор, где мы с ребятами всей гурьбой лазали зимой на горках, а летом — по заборам. Сырость старого асфальта, который здесь сто лет не обновляли, мокрые ветки сирени, стучащие в окна, палящее июльское солнце над головами и запах черемухи в мае… разве можно описать словами эту ностальгию, когда внутри что-то мягко сжимается?

В коридоре стоят несколько пакетов: мама та еще затейница, банок накрутила столько, сколько и за всю зиму нам не съесть. В спину прилетает торопливое:

— Еще капусточка! Илюшка любит!

И к остальным засолам добавляет еще трехлитровую банку.

— Мам, ну куда ж мне столько?

— Бери-бери! Сейчас еще пирожок положу, — и убегает обратно.

— Мамуль… — вот как тут устоять, когда она так заботливо шуршит в кухне.

— Илюша его так ждал, а вы уезжаете! Он просил с собой ему дать, ты ж не печешь, так хоть мамочкино бери, — улыбается так нежно, что лучики в уголках ее глаз становятся чуть глубже. — Готово!

Протягивает контейнер с половиной только что испеченного пирога с творогом. И правда, Илюшкин любимый.

— Мы у вас и так полдня гостим, — смотрю на нее с умилением. — Мы с Назаром договорились, что он заберет нас в шесть. Он через пять минут приедет.

Назар: «Подъезжаю», — как раз блыкает мой телефон входящим СМС.

Воздух наполнен сладкими нотками. Ммм!

— Вот и угостишь Назара своего. Ему, между прочим, огурчики мои еще тогда нравились!

— Он не мой вообще-то… — возмущенно бурчу себе под нос.

— А чей же?

Из гостиной раздаются веселые голоса папы и Ильи: бесятся они там. Папа души в Илюхе не чает.

Я: «Подожди, пожалуйста. Мама тут мне целый погреб с собой вручает».

Пробую пакеты на вес. Охо-хо… тяжеленькие!

— И как же я, по-твоему, спущу их вниз? — щурюсь, корча рожицу.

— А у тебя персональный спортсмен под окнами. Не поможет, что ли? — всерьез удивляется мама.

— Такая ты, мам, простая! — срывается с губ. — Я еще его просить буду?!

Мама округляет глаза.

— А он не для этого за вами приехал?!

— Я не поняла. Ты что, — ладонью указываю на пакеты с засолами, — ты это все специально, что ли?!

— Кто?! Я?! Конечно нет! Просто вон, — кивает мне на талию, — глянь, как исхудала. Твоему Назару скоро стыдно с тобой куда-то выходить будет! Вспомнишь мои слова!

— МАМ! — цежу я сквозь зубы, аж челюсти сводит. — Не мой он, не надо так преувеличивать. Он Илюшин!

— Ага, — беспечно бросает мама через плечо и… она еще за одной банкой пошла?!

Черт. Вот я наивная. Да она же, и правда, специально! Исчезает в кухне.

— Илья! Одеваемся! — командую.

Папа выходит из комнаты с двумя пустыми кружками.

— Ой-ё, — тянет он с присвистом, подходя поближе к пакетам. — Мать! Ты соображаешь — нет? Как она тебе все это попрет?! — возмущенно кричит он, чтобы мама услышала.

— Главное, пирог! Пирог не забудьте! — подскакивает довольный сын и тут же принимает из моих рук лакомство. — А это я сам понесу.

— Мама у тебя, конечно, выдумщица, — бунтует папа и настойчиво предлагает: — Ладно. Сейчас оденусь, сам все тебе спущу. Только кружки поставлю.

— Помощников у тебя, Ань, развелось, однако, — хитрит мама, выглядывая из кухни, и прячет улыбку. Да, папа-то не в курсе, что нас Назар сегодня забирает… — А кое-кому спину бы поберечь! Разошелся он!

Так-так... Хотела она? Сама напросилась! Пусть теперь принимает гостя!

Я: «Мама немного перестаралась, я все сама не смогу спустить. Поможешь?»

Не успеваю отправить сообщение, как раздается звонок в дверь. Резкий и короткий.

Папа порывается открывать, но я каким-то чудом делаю шаг вперед быстрее.

Когда дверь распахивается, Назар отрывает взгляд от пола и внимательно оглядывает собравшихся.

Он держит ключи в руке и выглядит так, будто только что вышел из машины и поскорее помчался в подъезд. Холодный воздух еще держится на госте тонким запахом улицы, а волосы чуть растрепаны ветром. На нем темно-синяя простая дутая куртка. Я вспоминаю, как он в первый раз приехал ко мне: зашел так, словно на арену.

— Всем добрый вечер, — четко проговаривает,