убегает, внося смуту в наши уже от души сглаженные отношения с Назаром.

На кухне наступает неловкий момент, когда ребенок убегает, а взрослые остаются в звенящей тишине. Я начинаю суетливо расставлять на стол чашки. Зачем-то…

— Ну ты как после боевого крещения? — я стараюсь забить неловкость.

— Вполне себе, а ты что, — кивает на посуду, — так рано ужинать собираешься?

— А я… — пытаюсь выйти из странного положения и примостить куда-то руки, в итоге сжимаю ладони в кулаки, пряча за спину, — я чай хотела предложить. Всем… Кхм. Будешь?

— Конечно! — он отзывается сразу же! И с энтузиазмом.

Зачем я это предложила? Вырвалось как-то…

Отворачиваюсь и спиной чувствую тяжелый взгляд.

«Давно уже оно не в моих руках».

Тянусь к полке за заваркой, стараюсь игнорировать присутствие Назара, но бесполезно: прям потряхивает. Просыпаю заварку, кипяток слегка проливается мимо, в конце концов, ребром ладони я умудряюсь случайно зацепить ручку стеклянного чайника. Дергаюсь от неожиданности: стенки уже горячие! Как в замедленной съемке чайник плавно переворачивается, неосознанно я пытаюсь удержать его…

— Ай-ай! — вырывается громко.

В следующее мгновение Назар уже рядом. Часть выплеснувшейся воды обжигает его руки, но Черкассов успевает подхватить и поставить заварник обратно, шипя сквозь зубы.

— Черт, Назар!

Молниеносно открываю кран, воду включаю похолоднее и сую его руки под ледяную струю.

— Ну зачем ты, а? — негодую. Все еще удерживаю его руки под водой.

— Так он на тебя бы выплеснулся.

— Геройствуешь?! — обжигаю несговорчивостью взгляда.

Его пальцы в непримиримом холоде осторожно поглаживают мои. Назар смотрит на наши руки, как загипнотизированный.

— А я не хочу, чтобы ты ходила с ошпаренными руками.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Теперь сам будешь ходить ошпаренный.

— Для меня это предпочтительней.

— Мам, мам, срочно! — влетает в кухню мой маленький торнадо. — Мне фонарь нужен, тот, синий, с драконом! Мой самый любимый!

— Зачем он тебе сейчас? — оборачиваюсь.

— Ну нужен! Я его с собой завтра возьму! В общем! Где он?!

— В шкафу в коридоре, на самой верхней полке. Там твоя коробка с ненужными игрушками.

— С ненужными?! — возмущается сынок. — Да они мне еще как нужны!

Театрально трясет в воздухе ладонями.

— Илюш, мне сейчас совсем неудобно за ними лезть.

Наспех вытираю руки о полотенце, но с места не двигаюсь. Тогда Илья, быстренько смекнув, что теперь можно помощи просить сразу у двух родителей, сообразительно складывает вместе ладошки и прикасается ими к губам, умоляюще глядит на Назара.

— Ну пожалуйста! Я сам табуретку принесу! Я, может, и дотянусь сам!!!

— Давай я, — предлагает Назар, понижая голос. — Или ты специально не достаешь?

— Да игрушки эти… неудобно с ним. Наверху вещи, которыми я не пользуюсь совсем. Их, по большому счету, можно выбросить.

— Я помогу, не вопрос, — и уже очутившись на табуретке перед шкафом, старательно пытается отыскать нужную коробку. — И как же тут найти ту самую? Они же одинаковые! Эта не та… здесь какие-то вещи. Ань, тут без тебя нам не разобраться! Эта тоже не с игрушками. Может эта?..

Назар замирает, потрясенно ощупывая взглядом дно коробки, которую он вытащил только что. Крышка органайзера неожиданно выпадает из его ставших деревянными пальцев.

Я сначала не понимаю, что могло так шокировать его, но когда он медленно-медленно погружает руку в коробку, до меня неожиданно доходит… Из органайзера неторопливо показывается кусок металлического лезвия, затем блестящий скругленный жесткий носок, а потом и весь конек.

Назар, зачарованный, разглядывает это чудо. Лимитированная коллекция, как-никак. Ошарашенный мужской взгляд укрывает меня, как пуховое одеяло. Мне становится жарко.

— Ты их сохранила? — выдыхает он тяжко-тяжко. Медленно спускается на пол, доставая из коробки реликвию. Нашу с ним реликвию — отголосок тех далеких дней все еще жив в памяти.

— Ого! Мам! А я такие у тебя не видел! Девчачьи!

— Да, это женские, фигурные, — подтверждает Назар с трепетом ощупывая каждый сантиметр спортивного инвентаря. Он смотрит на них с такой болью, что я морщусь и отворачиваюсь. — Не думал, что ты их сохранишь, — догоняет меня негромкий голос Назара в кухне. Я попыталась сбежать.

Лишь пожимаю плечами в ответ. Хочу сказать что-то бодрое, примерно как: «А что, глупо было выкидывать. Лежат и лежат». Но не получается выдавить ничего. Я не выкинула их не потому, что глупо было. А потому что рука не поднялась. И отдать их тоже… Господи, да я их никому никогда не отдам! Они мне слишком дороги.

— Так что там с моим фонарем?! — сынок возвращает нас в действительность.

— Позже Илья. Поищу, когда коробки на место буду убирать, — заявляет Назар, не сводя с меня сверлящего взгляда. — Ты иди, пока мы чай наливаем.

— Оой... всегда так! — и выбегает из кухни.

— Рука не поднялась выбросить? — Назар озвучивает мои мысли, как ему это удается?! Будто подслушал! Может, он и ждет ответа, но его не будет. Я пытаюсь отгородиться, правда пытаюсь, мне с ним на одной территории душно и невыносимо, и все — ну просто все, — кажется, против меня: чувства, воспоминания, и в крови бурлит кислота. Мне было бы морально проще, если бы он давно уже женился, создал семью, было бы спокойнее общаться. А я… не смогла за столько лет вытащить его из сердца. Разлука стала привычной, расставание — терпимым. И это, как оказалось, было гораздо проще, чем встретиться вновь лицом к лицу. Близость Назара бьет по мне куда сильнее, чем расстояние.

— Спасибо, — шепчет он мне на ухо, от неожиданности я вздрагиваю и задираю голову. Назар приблизился так бесшумно, а отступать мне некуда.

Его сосредоточенный взгляд не отпускает мой. Мне тесно и хочется отодвинуться, я кусаю губы, стараясь отойти, но животом упираюсь в мгновение выброшенную руку: ладонь Назара приземляется на столешницу.

— А если бы… — голос его, как бархат, в котором тонут все посторонние звуки и даже возня Ильи где-то в коридоре. — Если бы я тогда был умнее? Если бы судьба научила меня жизни намного раньше, а не спустя годы, ты бы любила меня до сих пор?

Это все он выдыхает мне в губы, терзая душу, и сердце, и болезненные воспоминания.

Он делает крошечную паузу, давая мне вдохнуть эти слова, почувствовать их вес, прокатить на языке — так низко он наклонился.

— Побудь со мной, пожалуйста… — оглушает тихим шепотом.

Воздух перестает поступать в легкие. Он не просит его понять, простить. Не спрашивает «получится ли все вернуть?»

Нежданная просьба в тысячу раз страшнее.

— Ты вроде и так часто приезжаешь, Назар, — отворачиваюсь, и мне кричать хочется от яда, что отравляет кровь и разрушает меня до основания, — отодвинься.

— Ты прекрасно