обратился к нему с просьбой. Надо отдать должное Стоящему по правую руку Царя, он отнесся к проблеме с пониманием и не стал ерничать по этому поводу. На следующий день Сентал из храма Куар – я перевел в этот храм обоих своих братьев – стал рядовым военного флота Альрата, он отправился на корабль, патрулирующий пояс Радор. Возможно, этот корабль даже был в эскадре, которую вела Миртес. Насколько мне известно, никаких успехов он не делает, регулярно получает выговоры и занимается самой черной работой. Со мной он, естественно, не желает иметь ничего общего, но из армии не уходит, потому что по контракту должен отслужить десять лет – иначе все та же Желтая земля.

Отношения с отцом у меня так и не наладились. После того, как он узнал обо мне и Миртес, он вообще перестал со мной разговаривать. Он умер через год после моего возвращения. Я перезахоронил их с матерью в самой престижной части некрополя Ландера. Я сам расписал их гробницу красками из жарда, нарисовал их так, как помнил их в детстве – усталыми, но здоровыми и счастливыми. Еще я нарисовал Махена, Сентала и себя. Таким, как им хотелось, или нет, но я все-таки был их сыном, и навсегда им останусь перед лицом вечности.

Проходит два месяца. Я все еще в Окаре, бездельничаю, смотрю на море и целыми днями сплю, как будто сон помогает мне убить время. Благословенный Морн каждый вечер приезжает к Алетре. Насколько я могу судить по нашим очень коротким разговорам, он целиком и полностью погружен в свое долгожданное счастье. Про меня он вспоминает крайне редко, но я не расстраиваюсь. Я продолжаю свое томительное ожидание. От Махена все еще нет новостей, и даже его ангельское терпение начинает истощаться от моих постоянных звонков и сообщений.

Два месяца три дня и восемь часов спустя в Ландер возвращается Великая Царица-Регент. Она распаковывает вещи, отдает краткие указания, а потом вызывает нас с Морном в Царский дворец. Сообщение ее Распорядителя гласит: «Великая Царица-Регент желает видеть Морна из храма Аним и Сентека из храма Даран».

Такого обращения достаточно для нас обоих, чтобы мы вспомнили: то, сколько мы проживем, зависит от ее слов.

Морн

Великая Царица-Регент собралась принимать нас не где-нибудь, а в тронном зале Царского дворца, и сейчас мы с Сентеком стоим как два простолюдина около дверей и ждем, когда нам позволят войти. Золотые змеи на дверях скалятся на нас и, кажется, вот-вот последует их стремительный удар.

– Как думаешь, Кетот там будет? – тихо спрашиваю я.

– Сомневаюсь, – небрежно отвечает Сентек.

После своего отпуска он выглядит свежим и отдохнувшим, прямо пышет здоровьем, даже не знаю, видел ли я вообще его таким когда-нибудь.

– Она будет спрашивать про Радор, – одними губами говорю я, хотя мы стоим достаточно далеко от стражи.

– Само собой.

Меня злит его спокойствие. Если раньше я отвечал только за себя, то теперь я отвечаю еще и за Алетру, и Миртес прекрасно знает мое слабое место.

Сначала все, что происходило между нами, напоминало прекрасный сон. Она неожиданно захотела встретиться, мы долго разговаривали, почти как тогда, когда между нами все только начиналось. Это был самый восхитительный и самый наполненный болью вечер в моей жизни. Я никуда не уехал, остался у нее, а потом… Что ж, Алетра – хорошая актриса, но мастерства ей все-таки не хватает. Она не из тех женщин, которые могут успешно притворяться в постели. Но мне уже было все равно – она была со мной, и этого мне было достаточно. В моей жизни наконец-то появился смысл, что-то стоящее, не просто существование в башне Анима, среди стен, успокаивающих своей древностью, а нечто, ради чего можно и нужно идти вперед. Ничего удивительного, что теперь афера Сентека вызывает у меня раздражение, хотя именно его мне стоит благодарить за примирение с Алетрой.

– И что мне отвечать? – ядовито спрашиваю я.

– Правду. Скажешь, что я попросил тебя об одолжении. Ты ведь ничего не знаешь.

Я громко ругаюсь, один из стражников косится на меня.

– А она поверит, что я ничего не знаю?

Сентек смотрит на меня – старший брат, которого у меня никогда не было. Никакого укора во взгляде, просто снисходительная усталость. Точно так же он смотрит на Сентала и Махена.

– Морн, ты неблагодарная свинья.

Мне бы возмутиться, но по большому счету, так оно и есть.

– Видишь дерево над змеями?

Причем здесь дерево?

– Вижу, – над змеями на двери действительно изображено раскидистое дерево с причудливыми листьями.

– Это Древо Благоденствия. Означает вечную жизнь в самом лучшем из миров…

– Я – жрец, я знаю, что такое Древо Благоденствия, – огрызаюсь я.

Сентек, кажется, не замечает моего тона.

– Я нарисовал его в гробнице Вейта на северной стене в Зале Вознесения.

Зал Вознесения – тот зал, где стоит саркофаг Великого Царя. Там всегда изображают Древо Благоденствия.

– И что?

– Только у Вейта не простое древо, а особенное…

Я несколько напрягаюсь. Мне приходило в голову, что Сентек расквитается с Вейтом Риталом за свою ссылку, но я все-таки потомственный жрец, и при мысли о том, что можно каким-то образом осквернить гробницу Великого Царя, у меня волосы на голове встают дыбом.

– … на том дереве на листьях я написал имена. Это имена тех, кто погиб во время обвала. Выживших замуровали заживо за той самой стеной с деревом, чтобы вовремя достроить гробницу. Двадцать один человек, Морн. На древе в гробнице Вейта двадцать одно имя. Их не стали спасать, потому что нужно было доделать гробницу до похорон.

Я вспоминаю, что как-то раз в пьяном угаре он сказал мне, что лучше бы он остался под камнями за деревом. Так вот, что он имел в виду.

– На жалость давишь? – спрашиваю я.

– Просто пытаюсь донести до тебя, что есть вещи пострашнее, чем разговор с Миртес.

В этот момент перед нами распахиваются золотые двери, и мы заходим в тронный зал. Полумрак, отблески золота и яркий луч света, освещающий золотой трон и сидящую на нем Великую Царицу-Регента. Свет делает ее каштановые волосы золотыми, золото сияет на ее синем мундире и отражается от золотых знаков отличия, которые она теперь с гордостью носит. В первый момент я даже спотыкаюсь, потому что мне кажется, что передо мной не живой человек, а Богиня. Миртес похожа статую из золота и лазури. Но Сентек, обычно столь чувствительный к таким впечатляющим пейзажам, не