кого, разворачиваюсь и ухожу. Спиной чувствую прожигающий взгляд: раскаленный, ненавидящий. Внутри меня не торжество и не ликование: во мне образовывается пустота, заполненная треском льда и гулким эхом собственного приказа.

Ровно через три минуты дверь моего кабинета с сухим треском отскакивает от стены, едва не срываясь с петель. Он врывается решительно, заполняя все пространство. Воздух сгущается, становится горьким от его ярости.

— Ты что творишь?! — возмущается Назар низким сдавленным голосом. — Меня не допустят завтра к игре! Ты понимаешь это?!

Я вскакиваю из-за стола, позволяя собственной ярости выплеснуться наружу:

— А почему ты игнорируешь мои инструкции?! Ты не в курсе, что эта самодеятельность может кончиться для ТЕБЯ операционным столом?! У тебя что, мозгов не хватает?!

Наши взгляды сталкиваются в воздухе: это искра от короткого замыкания, вспышка, от которой щекочет нервы. Он делает шаг вперед, и его крик горячо обжигает мое лицо:

— Ты не могла подождать?! Хотя бы до завтра!

— Нет! — бросаю слово, как камень. — Потому что сегодня у тебя уже колено распухло! Ты думаешь, я слепая?! Ты хотел на время заглушить все лекарствами, сделать для галочки чистый снимок и выйти играть! Но нет, дорогой!

Мне и шагу ступить некуда. Теперь между нами лишь несколько сантиметров. Я вижу, как радужка его глаз становится чуть темнее, меняя цвет. Как мускулы, напрягаются на его шее.

— Такое не прокатит! Будешь вечно сидеть на лавочке, если не будешь слушать мои рекомендации, а дальше тебя пнут под зад! И посмотрим, куда ты потом поползешь!

Воздух между нами становится опасно плотным и густым. В нем смешались наша старая боль, ярость, страх и что-то еще — опасное, запретное, то, что тлело все эти семь лет под пеплом. Мы дышим в унисон, а мир за стенами этого кабинета перестает существовать, когда он выбрасывает вперед руку и резко притягивает меня к себе.

НАЗАР

Она стоит в сантиметре и дышит мне в лицо. Глаза ее горят таким знакомым, таким безумно ярким огнем! А каждое слово, сорвавшееся с ее губ, — это шип, игла и удар ниже пояса, вместе взятые!

Аня доводит меня до края, дожимая. Заводит до темной, гуляющей по жилам дрожи. Я не могу, не должен! Но черт возьми, я уже не могу...

—...И посмотрим, куда ты потом поползешь!

Это последняя капля.

Внутри между ребер так отчаянно что-то щелкает, с сухим болезненным хрустом обнажая всю боль и злость, всю утрамбованную нежность к самой лучшей женщине в моей жизни, от которой я так легко отказался когда-то, что тоска этих семи лет неотвратимо выплескивается наружу.

Я неудержимо наклоняюсь вперед, но она не отступает. Наоборот, ее подбородок дерзко дергается вверх, грудь часто вздымается. Я вижу, как пронзительный взгляд на долю секунды смягчается, и этого мгновения мне хватает, чтобы потерять контроль окончательно.

Рвусь к ней навстречу одним движением, хватаю крепко, подгоняемый неудержимым отчаянием и безнадежностью. Я как магнит, заряженный обреченностью.

Мой поцелуй — это не ласка, а настоящая атака. Резкая, голодная, отчаянная попытка прикоснуться к ее губам, хоть раз еще ощутить их теперь уже запретный вкус. Мой мир взрывается белыми огнями, когда я чувствую, как она напрягает рот.

Бедрами толкаю ее к столу, не выпуская из рук и не отрываясь от нее ни на секунду. Мне приходится поддержать ее, когда она на секунду теряет равновесие.

Моя ладонь наконец скользит по затвердевшей спине, всю нерастраченную по отношению к Ане страсть я обрушиваю на ее рот, терзаю, не позволяя ей отклониться. Она что-то пытается сказать, но сейчас я ее не отпущу и не хочу слышать никаких возражений: адреналин бьет по мозгам.

И она… черт, она отвечает. Так же яростно! Ее зубы больно задевают мою губу, ее руки впиваются в мои плечи, не отталкивая, а притягивая. Этот ответ, этот встречный шквал, срывает меня с катушек.

Мы теряем равновесие, готовые разорвать друг друга на части.

Я рывком вжимаю ее тело в себя, Аня сопротивляется этому движению, и мы оба, сцепившись, как в драке, заваливаемся боком, задевая стол. Папка с бумагами с грохотом летит вниз. Со стола падает тяжелая подставка для ручек и ударяется об пол, разлетаясь с тихим щелчком. Но меня уже не остановить: я совсем дурной от нее...

Впиваюсь губами в шею, вбирая ее запах. Глажу, касаюсь, огонь в крови жжется кислотой. Целую безостановочно, глотаю Анюткино дыхание.

Все, что было после нее — способ заглушить то, что я натворил. Отказался от того, от чего здравые люди никогда не отказываются.

Я сам все сломал, и ее винить не могу. И приближаться к ней уже не имею права, но эта вспышка заставляет вновь почувствовать себя живым. Еще хотя бы раз просто к ней прикоснуться. Почувствовать себя тем молодым взбалмошным Назаром, который купался в своей первой чистой любви.

Прижимаю ее к себе, чувствуя каждой клеточкой. Скучал. Неимоверно! До невозможности! Когда я уехал, то звонил ей... спустя какое-то время, но звонил. А она поменяла номер. В первый же отпуск приехал к ней, испытывая дикое чувство вины, что подгоняло меня каждую игру: «Я приеду. Скоро. Вот выдастся возможность и примчусь к ней». Но когда оказался у ее двери, я услышал то, чего опасался больше всего: у нее уже все хорошо. Без меня. Видеть меня она не хочет: переболела, переступила. У нее новая жизнь, и мне в ней нет места. Решительная угроза в голосе ее отца не произвела на меня никакого эффекта. Но правда решила все: «Гоняй себе за кордоном, у нее своя жизнь здесь. У нее теперь своя семья. Я передам, что ты заходил, но, думаю, ей будет безразлично».

Так оно и было…

Тяжелый вздох вырывает меня из прошлого. Трясу головой, развеивая горестные воспоминания. Чтобы Аня не ударилась, легонько отталкиваю ее от стола и, не отпуская, плюхаюсь на узкую кушетку у стены. Совершенно хаотично и неуклюже. Она сверху, я — под ней. Держу ее за талию, но не пытаюсь удержать специально, а просто не могу разжать пальцы. Я и мечтать не мог, что когда-то снова к ней прикоснусь.

Она вся горит и прерывисто дышит мне в ухо. Ощущения убийственные. Я старался! Старался не замечать ее. Не видеть то, какой она стала, и горькую обиду в ее глазах. Даже сейчас я не прав, когда дотрагиваюсь до нее, я утратил все права уже давно, но видит бог, правда пытался держать свои эмоции в узде и держаться от нее подальше.