тяжелая. Наконец выходим на улицу, я пробегаюсь быстрым взглядом по установленным на здании камерам. По идее, мы не должны попасть в кадр.

— Я видела ее! — кричит эта истеричка, выдергивая руку. Это у нее получается, потому что я расслабляю пальцы.

— Мне по барабану. Ты совсем берегов не видишь?!

Резко нависаю над ней.

— Она у тебя в ленте осталась!!! — кричит Лера. — На кровати! С розой возле подушки! Я долистала, да!! Полдня потратила в поисках какого-то объяснения! Хотела поговорить с тобой, приехала! Ребята сказали, что ты сейчас с врачом! А ты… — на последнем слове ее уверенность тухнет, Лера всхлипывает, а я прикрываю глаза на мгновение.

Нежность топит, я помню ту фотографию. Рука не поднялась удалить из ленты, а потом… забылось как-то, потерялось. Как и мы… потерялись в своих целях, мечтах и ошибках. Щемящее чувство в груди одолевает. Это ужас, что Аня сейчас про меня подумала…

— Значит так. Хоть одно слово, хоть один намек, хоть что-то, что ее заденет, и у тебя будут большие неприятности.

— Ты что… ее все это время любил, да?! Ты правда к ней вернулся?

Снова кричит. Она постоянно кричит!

— Это тебя уже не касается. Ты сделала для этого все. Всегда там, где ты, скандал и истерики. Наигранные слезы и попытки манипуляции. Лера, мы разошлись. Все!

— Не мы разошлись, а ты меня бросил!!!

— Это как-то меняет дело? Ты ведешь себя неадекватно. Подставляешь меня перед всеми окружающими, позоришь. Мне кажется, что хуже уже некуда, но каждый раз, когда ты открываешь рот, я убеждаюсь в обратном. Ты не можешь себя контролировать, никогда не думаешь, что говоришь, как у тебя получается совмещать это с работой журналиста я искренне не понимаю.

— А то, что я тебя люблю! Для тебя не имеет значения?!

Я медленно выпускаю воздух из легких, мне ж как-то надо сдержаться… наверное.

— Лера, мне очень жаль, но я тебя не люблю. И не смей срываться на других людях.

— Особенно на ней, верно?

— Я предупредил.

Глаза ее, как всегда, наполняются слезами. Она обычно так делает, когда ей это выгодно. Я раньше велся даже.

— Я тебя ждала столько. Как ты можешь?!

— Я хоть раз говорил обратное? Хоть раз? Обещал что-то? Мы обсуждали совместное будущее, или что?

— Нет, но…

— Вот и давай закончим этот разговор. Раз и навсегда. Где твоя машина?

— Там, — шмыгая носом, указывает в сторону. Еще и на парковку умудрилась встать. Когда команда тренируется, тут яблоку негде упасть.

— Иди.

— Назар!

— Иди, Лера. И больше не приезжай.

— Ненавижу тебя! — заявляет в сердцах, перекрикивая сама себя, а я оборачиваюсь: много свидетелей собрала эта сцена? — Ненавижу!

Теперь не она одна…

Пока Лера медленно плетется к тачке, заводит мотор, пристегивается, я все жду какой-то подлянки. И только, когда ее машина скрывается за поворотом, наконец выдыхаю.

Оборачиваюсь и срываюсь с места.

Настигаю кабинет Ани, рывком опускаю ручку вниз… но дверь не поддается. Пробую еще и еще… Без толку!

— Аня, — зову ее, и плевать мне уже, если кто-то еще услышит. — Ань, открой, пожалуйста.

Реакции ноль.

Стучу. Сначала тихо. Потом настойчивее.

— Ну пожалуйста! Надо поговорить! Анют!

Со всей дури бью по дверному полотну, но ничего этим не добиваюсь.

— А у меня нога болит, ты осмотреть сможешь?

Ее молчание убивает. Давай же!

— Ань! Я серьезно! Ну, дай ты сказать! — проверяю напрасно: заперто. Прислушиваюсь к шорохам за дверью, но ни звука не доносится из кабинета. Мне фиолетово, если даже сюда сбежится вся команда на мои крики. — Да открой ты эту чертову дверь, Анют!

Мой кулак врезается в полое полотно двери.

— Ты что разорался, Черкассов?

Поворачиваю голову, встречаясь глазами с тренером.

— Мне в медкабинет надо, — заявляю уверенно.

— Что там с ногой у тебя, я не понял?

— Да это я так… На самом деле ничего.

— К Анне Юрьевне пробиваешься? Лихо ты. Только зря. Уехала она.

— Когда?! — круто поворачиваюсь к нему корпусом.

— Да вот, недавно.

— Черт, — вырывается несдержанно.

— Так насчет ноги поподробнее. Что за история с анализами?

— Все нормально, Андрей Сергеевич. Так… потянул немного.

— Ты давай-ка мне начистоту, Назар. Я уж понял, что с Гордеевой тебя что-то связывает. И не я один, кстати. Но вы эти шуры-муры свои не приплетайте к тренировкам, ладно? В свободное время — пожалуйста. А что это она тебя до игры не допускает завтра? Мстит?

— Да с чего вы взяли, Андрей Сергеевич?!

Развожу руки в сторону.

— Потому что так со стороны кажется. Специально она тебя носом тыкает. Вот женщины, а! Только меня это, Назар, совсем не устраивает. Или я иду наверх, или вы решаете как-то ваши проблемы. Ты понимаешь, что завтра игра?

— Так вот я ж и хотел поговорить. А она уехала!

— Значит, не стой тут истуканом! Ноги в руки и разговаривай. Давай-давай!

— А у вас номер есть ее?

— Назар, ты меня пугаешь…

— Дайте, а! — вцепляюсь в эту возможность!

— Может, тебе еще и адрес черкануть? Чтоб вспомнил, куда ехать?

— А так можно, да? От души, Андрей Сергеевич! Я поговорю, мы попробуем решить как-то.

— Ты серьезно сейчас, Черкассов? Где я адрес-то ее найду? Сам забыл, что ли?

— Да я и не знал! Мне очень нужно! Пробьете по своим связам?

Тренер смотрит на меня с таким глубочайшим недоверием, что мне приходится кивнуть для пущей убедительности.

Спустя час я уже подъезжаю к ее дому. Нам нужно поговорить и все обсудить! А если ее муж дома ждет? Но кольца на пальце нет. Но это и не показатель… вроде.

Я даже не знаю, замужем она или нет. Сдохнуть можно!

В домофон не звоню намерено, чтобы не дать ей времени подготовиться и меня не впустить. Решаю, что даже если ее муж дома, то я смогу деликатно затронуть тему завтрашней игры.

Дожидаюсь, пока кто-нибудь из соседей выйдет, и ныряю в подъезд.

В дверь звоню настойчиво, два раза. И когда Аня все же открывает, сердце срывается в пляс.

— Аня! Надо поговорить!

— Поговорили уже, уходи! — шепчет громко.

— Да постой же ты!

Подставляю носок кроссовки, чтобы не позволить закрыть дверь, и рывком тяну на себя ручку.

— Я приехал извиниться! Пожалуйста, пять минут!

— Простила уже! Все! Иди, — отвечает она слишком торопливо, все время оглядываясь.

— Нет! Так не пойдет! Впусти меня! Я еще не все сказал. Или сама выйди! Ань!

Она тяжело вздыхает, вижу, что волнуется. И сердится. И торопится. И все это одновременно.

— Ладно! — выплевывает мне в лицо. — У тебя две минуты. Я