Командир танковой роты, в штате которой не было замполита, знавший, кажется, все, вплоть до положенного солдату суточного рациона продпайка, вдруг запнулся, не зная, что ответить. Точнее, он знал, но, будучи по натуре и прозвищу дипломатом, счел за благо промолчать. Ведь скажи офицер начальнику политотдела дивизии, что в ту минуту думал, а именно: «На кой ляд мне ваша показная ленкомната, товарищ подполковник, когда из-за бытовой стесненности койки в два яруса стоят», скорее всего, тот принял бы эти слова за личное оскорбление, обвинил бы в недальновидности и непонимании генеральной линии партии, а может, в чем-то еще.

— Значит, партийно-политическая, комсомольская работа у вас пущена на самотек, не проводится, — сделали категорический вывод, обозначив свою принципиальность, стоявшие рядом инструкторы. Пропагандист Зиганшин, преданно глядя в глаза своему начальнику, недовольно покрутил головой, словно обнаружил пропажу боевого оружия. Под ним офицер, возможно, подразумевал вдохновенное, зовущее на подвиг идейное слово, которое из-за отсутствия специальной комнаты не произносилось, чем ослаблялась, по его мнению, боевая подготовка танкистов. Железная логика!

Однако ротный не зря носил фамилию Лис, он мастерски обошел приготовленную для него ловушку, заявив:

— Политзанятия командиры взводов и я проводим согласно расписанию прямо на боевых позициях. От этого эффект даже выше.

Лицо ротного показалось Разумкову знакомым. Уж не в Рогачевской ли дивизии он служил? Улучив момент, уточнил, а в ответ услышал:

— Да, воспитанник танкового батальона славного, но не гвардейского 356-го полка. Там у нас «семьдесятдвойки» были. Эх, сюда бы их вместо «шестьдесятдвоек»!

— А Западную Двину на окружных учениях ваша рота первой форсировала?

Старший лейтенант Лис внимательно, как на старого знакомого, посмотрел на Лешу.

— Мир тесен, в который уже раз убеждаюсь, — сказал офицер и улыбнулся в пшеничные усы. — Так это, значит, ты писал обо мне. Дома хранится даже вырезка из газеты.

В сопровождении ротного политотдельцы проехали по всем постам, удаленным один от другого на два-три километра в зависимости от особенностей местности. Почти тридцатикилометровый участок оживленной трассы преодолели без единого выстрела или какого-то затора, а это наглядный показатель надежной службы танкистов старшего лейтенанта Лиса.

Пожав напоследок офицеру руку, начпо, пребывавший в хорошем настроении, заинтересовался его фамилией и рассказал небольшую армейскую притчу.

— Приезжает как-то с проверкой в полк начальник штаба округа генерал Волк, а командир, волнуясь, представляется: «Подполковник Заяц!» — «Чего дрожишь как осиновый лист на ветру? — спрашивает генерал. — Не бойся, не скушаю тебя, я уже пообедал».

Все дружно засмеялись.

Разумкову эта поездка «галопом по Европам» мало что дала. В блокноте на скорую руку пометил полтора десятка фамилий танкистов, а вот толком поговорить с ними, да и с ротным, с которым неожиданно на чужой земле встретились, не получилось. Бедноват на факты, впечатления будет материал в газете. Чтобы добрать их, он решил заночевать на заставе. Вечером будет время вдоволь наговориться с Лисом, вспомнить общих знакомых. К счастью, политотдельские такого желания не изъявили, что было Разумкову только на руку — никто не помешает общению. Начпо со свитой уехал, как будто его и не было. Лис, похоже, не любивший политработников, облегченно вздохнул, проронив пословицу:

— Баба с возу — кобыле легче.

Вечерние сумерки вкрадчиво спускались с гор в долины, кишлаки и на дороги, с которых организованно, как в час ритуала, по всему Афганистану возвращались на базы и заставы сотни советских танков и БМП. Утром они снова вернутся на свои посты, возьмут под охрану весь трафик.

А пока кабульская власть, державшаяся преимущественно на силе советского оружия, незримо скукоживалась в размерах, без боя уступая на ночь значительные территории разрозненным группировкам и бандам, радикальной вооруженной оппозиции, ратующей за свержение правящей просоветской партии и ее режима.

— Жареную картошку любишь? — первое, что спросил Лис, когда они спрыгнули с пыльного танка, вернувшись на заставу. — Гостей у нас принято встречать деликатесами. А «бульба» к таковым в Афгане и относится. Только натуральная, а не ее жалкое подобие из сухого крахмального порошка, разведенного теплой водой, которым портим желудки в столовой. Купрейчик! Через час мое фирменное блюдо в двух экземплярах стоит на столе! — отдал распоряжение ротный высунувшемуся из люка светлоликому механику-водителю. — Профессиональный повар, между прочим, в минском ресторане «Арбат» работал. Наши полковые офицеры-холостяки стояли там на довольствии: два рубля и пятьдесят копеек комплексный обед — недорого и вкусно. А некоторые и вечерами там пропадали: женский контингент собирался в «Арбате» привлекательный.

В глазах Ивана на мгновение блеснули и погасли азартные искорки. Похоже, он знал, что говорил.

«Надо будет с этим шеф-поваром, по совместительству механиком-водителем, обязательно поговорить. Может, получится интересная зарисовка, которую и в белорусской окружной газете охотно напечатают», — подумал Разумков. И чтобы узнать больше о парне, спросил у ротного, как тот служит.

— Всем бы так! Толковый пацан, шарит в технике, не из робкого десятка. За это его уважают все, включая дембелей.

Спустя час нарезанная аккуратными дольками и поджаренная на подсолнечном масле с луком картоха приятно дымилась на столе. Лис почему-то не стал звать на ужин двух лейтенантов-взводных (должность командира третьего взвода была вакантной). «У них тут свои отношения, наверное, субординацию соблюдает», — решил Леша, вспомнив вечерние заседания редколлегии в расширенном составе.

— Будем, Леша, дегустировать афганский шароп, угостил в знак благодарности проверенный человек, дуканщик Сафар из Чарикара. Местные жители добро помнят. Как, впрочем, и зло.

— Чем же ты ему помог?

Лис лукаво улыбнулся, потом, махнув небрежно рукой, молвил:

— Охранную грамоту-справку выписал по его настоятельной просьбе. Дуканщик, упав на колени, жаловался на плохих солдат шурави из проходящих колонн, которые брали товар как бакшиш, не рассчитываясь. А у него пятеро малых детей, которые кушать хотят. В общем, разжалобил он меня, вот я ручкой на белом ватмане четко и написал: «Если кто посмеет обидеть этого человека, будет иметь дело со мной. Комендант дороги, командир танковой роты старший лейтенант Лис».

— И бумага возымела действие?

— Не знаю. Но раз в месяц теперь вынужден принимать дары от дуканщика — большую корзину фруктов, они сразу по экипажам расходятся, и шароп, которым гостей вроде тебя угощаю.

Они вдвоем хорошо посидели, вспомнив с десяток общих знакомых по Рогачевской дивизии, город-герой Минск, свои альма-матер: Леша — Львовскую политуху, а Иван — Харьковское танковое на Холодной Горе.

Легли отдыхать уже за полночь. Разумков удивился тишине — ни одного выстрела. На что Лис заметил: это заслуга министра иностранных дел и народной дипломатии. «О чем он? Где Москва, Смоленско-Сенная площадь с МИДом и их застава под Чарикаром, какая тут взаимосвязь?» Оказалось, Иван