муть вокруг которой разлилась и превратилась в радужное сияние. Ветер из сырого западного стремительно поворачивал на ледяной северный. Стоило покинуть укрытие, выйти из-под стены – сразу пробирало до костей. Даже на Ходжере с его настоящими снежными зимами Илану ни разу не было так мерзко и холодно. А он-то надеялся на скорую весну...

Илан проторчал у кордона почти восьмую часть стражи, готов был сдаться, руки болели от сырого холода, терпение заканчивалось. В конце концов из пробегавшего мимо патруля получилось выхватить какого-то городского чиновника. Очень молодого и, кажется, подлечившегося, поскольку подцепить стоячую лихорадку лицу при исполнении в критический момент было бы неуместно.

– Вы кто? По какому делу? Я вас не знаю! – прокричал чиновник Илану через заграждение.

– Я госпитальный хирург! – так же громко отвечал Илан. – В порту работают городские врачи, я иду к ним! Не знать меня желаю вам и дальше, для вашего здоровья!

– Вы от доктора Ифара?

– Да! – с облегчением отозвался Илан в ответ.

– Если я его позову, он вас узнает?

– Конечно!

И Илана пропустили, все оказалось просто. Чиновник отрядил провожатого и вручил Илану значок, обмотанный белой тряпицей – видимо, для свободного хождения по порту. Под брызгами пены и в грохоте волн Илан, вслед за сопровождающим, пробежал вдоль соляной и хлебной пристаней к большим торговым терминалам, там ему показали в промежуток между пакгаузов, где стоически светил сквозь бурю стеклянный фонарь.

– Там ваши, туда отвозят заболевших! – крикнул провожатый и исчез в подсвеченном луной шторме.

В пакгаузе оказался развернут походный госпиталь. Уж как получилось в спешке – на соломе, не раздевая пациентов, стены трясутся от ветра, крыша гуляет, отовсюду дует. Подвоз нерегулярный, то сразу телега хрипящих и стонущих людей, то половину стражи никого, только ветер колотит в замотанные цепью двери как бешеный.

На несколько десятков перелечившихся есть дюжина грубых одеял, в воздухе, несмотря на сквозняк, стоят плотные запахи нашатыря, дыма, перегара и рвоты. У порога лужа крови, которой у всех на виду интересуется наглая толстая крыса. На полу стоны, невнятная ругань, пьяный храп, вода в чайниках не успевает согреться, руки нужно мыть из кружки, работать без перчаток, потому что у других их нет, а у Илана были, но сразу кончились. Свет от масляных ламп поганый, масло в них брызгается и трещит, инструмент вместо столика на поломанном ящике, пеленка, подстеленная под него, быстро ушла на перевязку, препараты и бинты разошлись по рукам, в сырости, спешке и темноте нитки рвутся, зажимы соскакивают, зато пострадавших много.

Осматривать нужно всех; солдатская телега, сопротивляясь ветру, подбирает и привозит павшие под натиском эпидемии или попросившие помощи тела в любом состоянии, не расспрашивая и не рассматривая. Кто-то незатейливо пьян, ему нужно переночевать под крышей, чтобы не замерзнуть, кто-то ушиблен, кто-то переохлажден, кто-то в самом деле ранен, а кто-то все перечисленное вместе. Нашлась даже пара трупов, один с проломленным черепом, другой несвежий, пролежавший где-то на задворках дня два.

Никого из трудившихся в полумраке пакгауза врачей Илан не знал и по именам к ним не обращался – "коллега", "доктор", – для совместных действий достаточно. Как и они к нему. Кто-то из них, может быть, оглянулся на госпитальный кафтан, подозревая, откуда спустилась помощь, но спрашивать Илана не стали. Впрочем, и он не спрашивал, почему у одного доктора бархатные одежды с меховой оторочкой, а у другого – грубого сукна с застарелыми пятнами. В общей медицинской суете время побежало, как обычно оно пропадает в гонке за уходящей жизнью.

Не приключение. Обычная серая повседневщина.

Кровотечение из лучевой артерии. Пьяный. Цветные татуировки по всему бесчувственному телу, под которыми сложно рассмотреть повреждения, но дергается, бранится и икает, значит, будет жив. Сломанный нос и рассеченная бровь, кричит, что ослеп и не дает себя зашить, лезет в драку. Пьяный. Нервничал из-за того, что верил в заразу, и донервничался до того, что прямо стоять не мог, только на четвереньках. Еще двое -- не ранены, просто испугались, отползают к стенке, внимания не требуют, просто под крышей дождутся утра. Пьяный. Ожог обеих рук и коленей – упал в очаг, спьяну, конечно же. Вымокший, хоть выжимай, из моря его, что ли, выловили, воды наглотался, кашляет. Порез на шее, неглубокий, шьем без обезболивания, потому что пьян до комы. Вывих голеностопа – "а я ему ногой как двину!" Пьяный. Пьяный. Пьяный и буйный, а поначалу даже приняли за мертвого. Множественные ушибы, перелом ребра. Ребенок лет десяти с алкогольным отравлением, – капельница с солевым раствором, больше помочь нечем, желтых флаконов Илан с собой не взял. Ранение брюшной стенки...

Двух последних надо бы в госпиталь, но не на чем, некогда, и до утра не выпустят из порта. А кто командует блокадой? Есть у солдат в патрулях и на заставах единый военачальник? Может, обратиться к коменданту порта?.. Терпение, коллега, подождите, комендант и другое начальство на месте не сидит, уже раз были здесь, надейтесь, вдруг опять зайдут. Пока делаем, что можем, а чего не делаем, того, значит, не можем, подавайте следующего... Оглянулся, – так, чтобы увидеть лица, а не только пьяные тела, – Илан лишь на рассвете. Закончилась ночная стража, сменился и немного успокоился ветер, телега с подвозом пациентов не появлялась уже с четверть стражи. Можно перевести дыхание.

На почти семьдесят пострадавших и пять врачей в пакгаузе пять помощников, у которых тоже не спрашивали, кто они и откуда: помогают, и ладно. Поднять, подержать, частично раздеть, уложить под бок к товарищам, чтоб грели друг друга, принести воды, пристроить посудину на железной, безбожно дымящей печке или в углях жаровни (о том, чтобы вскипятить воду речи нет), полить доктору на руки или на относительно чистый участок тряпки... С организацией плохонько, зато без паники. Кое-как справились, никто работу не бросил, не убежал. Спасибо доктору Ифару, он собрал очень разных, но неизбалованных и ответственных людей.

Когда белая полоска рассвета просочилась в щель над широкими складскими дверьми, а с пары оконных решеток сняли ставни, чтоб разогнать храп и перегар, света и ясности в обстановку это не добавило, но вселило надежду, что самое трудное – ночь – пройдено. Доктора и помощники потихоньку собирались у железной печки, чтобы пожать друг другу руки и поздравить с тем, что небольшими силами и большим умением одолели кризис портовой лихорадки. Кто-то подбросил остатки дров, чайник наконец-то поставили, чтобы вскипел, а не