этом нет, ибо вы уже разрешили эту ситуацию. Единственное, что по-прежнему остается неприятным – отсутствие у тебя бижутерии, которая бы подошла к бальному платью.

– Это, – я указала на коробочку, – не бижутерия.

– Верно, – согласился Эдуард. – Этот гарнитур когда-то принадлежал моей матери. Думаю, он будет хорошо сочетаться с твоим нарядом.

Боже…

– Ты позволишь мне надеть свои фамильные украшения? – изумилась я.

– Почему бы и нет? – барон невозмутимо пожал плечами. – Они тебе не нравятся?

– Нравятся! Еще как нравятся! Но, Эд… Ведь это настоящие драгоценности! Старинные и очень дорогие.

– И что с того?

– Ну… правильно ли одалживать такие ценные вещи случайной девушке?

Лицо Солуса стало серьезным.

– Не надо говорить о себе столь пренебрежительно, Софи, – строго сказал он. – И уж тем более не стоит противопоставлять свою бесценную личность холодным бездушным камням. Этот гарнитур был сделан для того, чтобы украшать прелестных дам. Какой от него прок, если вместо того, чтобы выполнять свое предназначение, он будет лежать в темном пыльном шкафу?

Что ж, логично. Мой отец тоже любит говорить, что всякая вещь непременно должна быть использована, иначе ее существование теряет смысл. Рубины – вещь, и ими, конечно, надо пользоваться. Однако от одной мысли, что я надену на бал фамильные драгоценности Солусов, спина покрывается мурашками.

Конечно же, никто не собирается дарить мне этот чудесный гарнитур, он покинет свою коробку на несколько часов, а потом снова вернется на место. Однако в том, что мужчина так просто предлагает девушке продемонстрировать половине города украшения его матери, есть что-то волнующее.

Возможно, Солус не придает этому особого значения, и драгоценности покойной баронессы в его понимании находятся наравне с мебелью, выставленной в музейных залах (помнится, во время нашей первой беседы он назвал их рухлядью). Но мне отчего-то кажется, что это не так. Эдуард отлично осознает не только материальную, но и моральную ценность этих рубинов и ни в коем случае не стал бы предлагать их кому ни попадя.

Моя бабушка рассказывала, что ее муж, мой дед, однажды преподнес ей золотой браслет, некогда принадлежавший его матери. Этот подарок стал символом серьезности его намерений, и, когда бабуля приняла украшение, попросил выйти за него замуж.

Меня замуж никто пока не зовет, однако не провести параллель между золотым браслетом прабабушки и рубиновым гарнитуром баронессы Солус я не могу. Мне хочется видеть в поступках Эдуарда намеки на нежные чувства, на желание сделать еще один шаг в развитии наших отношений.

Быть может, все это ерунда, фантазии. Барон трепетно ко мне относится и наверняка просто желает помочь дополнить бальный наряд, без какого-либо любовного контекста. И все же…

– Спасибо, – я закрыла коробочку и, приподнявшись на цыпочках, поцеловала Эдуарда в щеку. – Я буду обращаться с ним очень бережно.

Он тут же притянул меня к себе и крепко обнял.

– Я в этом не сомневаюсь, Софи.

***

В пятницу с самого утра Ацер стоял на ушах. Экскурсии были отменены, и вместо туристов замок заполонили десятки людей в форменных комбинезонах. Громко переговариваясь между собой, они таскали и распаковывали коробки с какими-то приборами, с лязгом и грохотом собирали массивные металлоконструкции, протягивали по коридорам провода.

Эдуард суетился вместе со всеми. Он носился по замку, как метеор, пытаясь контролировать все проводимые работы, дабы последние предпраздничные штрихи были нанесены идеально.

После завтрака, который барон сознательно пропустил, я попыталась поймать его в общем водовороте, чтобы пожелать доброго утра. Однако, высунув нос из левого крыла, сразу же засунула обратно, после чего, вспоминая выдвинутое кем-то утверждение, что перфекционизм является разновидностью психических заболеваний, поспешила вернуться к собственным трудам.

Черновик сборника был почти готов, и это очень радовало, ибо сдать его на проверку мне надлежало в конце следующей недели.

Необработанными оставались только песни господина Хакена, да и то не все. Тексты, которые были отсняты фотоаппаратом и продекламированы на диктофон, уже заняли свое место в соответствующем разделе черновика; теперь же предстояло разобраться с балладами, выданными в виде ксерокопий, заботливо снятых с нескольких ветхих тетрадей.

Как оказалось позднее, начинать работу над материалом из деревни Гоммат следовало именно с этих листов – записанные на них песни были бесподобны. Их язык был легок и напевен, а содержанием они напоминали «Сказки нянюшки Матильды».

Основой сюжета каждой из них являлась встреча человека с потусторонним созданием – призраком, лешим или оборотнем. Песен об оборотнях было особенно много – больше половины от общего числа, и почти все они воспевали храбрых охотников, вступивших в схватку с чудовищем и освободивших от его беспредела местных крестьян.

При этом попадались и другие, более романтические истории. В них объектом интереса волколака становилась девушка, сумевшая пленить человеческую ипостась монстра своей красотой и невинностью.

Среди этих песен была одна, которая зацепила меня больше остальных. В ней говорилось о двух подругах – Миле и Лиле. Девушки собирали в лесу грибы и повстречали там незнакомого юношу. Миле парень понравился, а Лиле показался странным и подозрительным – она обратила внимание, что следы, которые оставлял незнакомец, были похожи на отпечатки звериных лап. Спустя несколько дней юноша явился на деревенскую гулянку и весь вечер танцевал с Милой. Лила же заметила ряд новых странностей. В свете ламп и фонарей в глазах парня блестели «звериные искры», а тень, которую он отбрасывал, имела «песий хвост». Когда же взошла луна, незнакомец и вовсе исчез, и никто не видел, когда и куда он ушел.

Лила поняла, что парень – оборотень и рассказала об этом подруге. Но та влюбилась в незнакомца по уши и словам девушки не поверила. Более того, Мила заявила, что снова собирается танцевать с лесным юношей – на празднике, который должен был состояться в ближайшие дни.

Лила испугалась за подругу и, чтобы помешать ее свиданию с оборотнем, накануне праздника подменила ее красивые новые туфли на растоптанные старушечьи башмаки. Пока расстроенная Мила искала другую обувь, оборотень был разоблачен, схвачен и под радостные крики крестьян обезглавлен сельским старостой.

Дочитав текст, я долго рассматривала противоположную стену, пытаясь совладать с гулко бьющимся сердцем.

Песня, как жизнь, а жизнь, как песня, ага. У меня ведь сейчас почти то же самое: и праздник, и мужчина, которого считают подозрительным, и растоптанные башмаки, присланные вместо бальных туфель.

Что же получается? Коричневых уродцев мне отправили не просто так? Это не ошибка, не шутка, обиженной Солусом девицы, а… что? Последнее предупреждение? Не ходи, мол, на бал, а то оборотень (сиречь вампир) тебя сожрет?

Вообще, происшествие с дурацкими башмаками второй день не