ели с ними на одном столе и из одних сосудов, целые ночи проводили в таких «бесотешных забавах», как танцы, слушая «музыки и варганы», шили «немецкое» платье, носили «туркообразные салопы», даже более: стали принимать к себе в дома православных священников, угощать их трапезой и давать им «за святость или за праздничный молебен», кто что мог – «хлеб, пироги, каравай, ов жито, а ин деньги», стали поступать в «начальство» и в военную службу с «присягою», служить правительству «верою и правдою, яко благочестивой власти», – одним словом, настолько многие ослабли в исконном фанатизме, что «крепкие ревнители «древнего благочестия» опасались погибели мнимо-«истинной» веры. Еще важнее было следующее обстоятельство. Пользуясь относительною свободою и спокойствием, раскольники стали вдумываться в свои верования, поверять их соборными рассуждениями. И что же было следствием этого? Сошлись на собор (1765 г.) поповцы и поморцы, чтобы сообща решить важный, но трудный для раскола вопрос о том, как приобрести себе архиерея, под властью и пасением которого объединились бы все старообрядцы: начали рассуждать мирно, но кончили великой распрею. Полемика по вопросу о непрерывности Христова священства и о том, может ли оно быть заимствуемо Церковью отвне, из обществ еретических, теперь усилилась, так что сочинения такого содержания заняли первенствующее место в ряду сочинений внутренней полемики раскола. Отселе православный с интересом мог наблюдать, как поповщина и безпоповщина, взаимно обличая друг друга по вопросам первостепенной важности, в своих возражениях противнику невольно становятся на сторону православной истины, защищая её одна в одном пункте, другая в другом, – и не только наблюдать, но и с большим успехом пользоваться этим. В тоже время усилились старые и возникли новые споры по внутренним вопросам в обеих ветвях раскола, как поповщине, так и безпоповщине: первую волновал главным образом вопрос «перемазанский», вторую – вопрос о браке и об отношениях к верховной власти, причем оба повели к дроблению той и другой. Сознавая ненормальность положения раскола, видя, что в среде его нет того мира, который Христос оставил своей Церкви, более благомыслящие из старообрядцев сами решились искать единения с православною Церковью, – явилось так называемое «единоверие».

§ 44. Единоверие. – Идея условного единения «старообрядцев» с Церковью и первое её осуществление. – «Согласие» в Стародубье и в других местах. – Правила «единоверия». Учреждение единоверческой типографии

Единоверие есть условное единение старообрядцев с православною Церковью: во имя союза с Церковью «старообрядцы» принимают от неё законное священство, Церковь же дозволяет им содержать «старые» обряды и книги. Как единение, единоверие не составляет чего либо отдельно-самостоятельного от православной Церкви, как единение условное, в силу которого у единоверцев есть свои отличия, оно имеет несущественную обособленность. Возможность такого единения признавалась и ранее официального осуществления его. С мыслью о нем мы встречаемся еще в начале XVIII века, именно в известном ответе старообрядцу Филарету миссионера Исаакия – можно ли иметь законно-освященную церковь, в которой служба отправлялась бы по старопечатным книгам. Лет 60 спустя, в начале царствования Екатерины II, тот же вопрос обсуждали, по поручению императрицы, в Св. Синоде. Члены Синода Димитрий Сеченов, митрополит новгородский, и Гедеон Криновский, епископ псковский, высказались тогда в пользу решения вопроса в положительном смысле. В их суждениях высказаны были следующие мысли о сущности того, что названо впоследствии единоверием, и об основаниях, на каких оно могло быть допущено: во-первых, в Церкви желательно иметь полное согласие её членов во всем, не только в вере, но и в обрядах; во-вторых, понятие об обряде, слова ап. Павла и самого Христа, повелевающих ради спасения души не держаться с фарисейской строгостью установлений, подлежащих изменению, и примеры из истории Церкви, свидетельствующие, что в отношении обрядов Церковь всегда руководилась собственным усмотрением – все это показывает, что при единстве веры может быть, однако ж, дозволено в Церкви, по снисхождению к совести немощных, употребление и различных обрядов, при православном знаменовании последних; в-третьих, дозволение употреблять старообрядцам так называемые старые обряды не может находиться в противоречии с клятвою собора 1667 года, потому что она произнесена не на обряды и «не за обряды»; и в четвертых, употребление старых обрядов для их ревнителей может быть спасительно лишь в союзе с Церковью: получая дозволение употреблять свои обряды, такие лица обязаны «во всем прочем» единомудрствовать с православною Церковью – не только относительно её чиноначалия, принимая оное, но и относительно обрядов, «отнюдь не похуляя» их. Таково было «мнение» преосвященных Димитрия и Гедеона, к которым вслед за тем присоединился и обер-прокурор Св. Синода Мелиссино. В сущности оно представляет те самые основания, на которых впоследствии и учреждено единоверие, но оно не имело своевременного практического приложения: самое сведение, по поводу которого «мнение» подано, – будто заграничные раскольники, желавшие возвратиться в Россию, изъявили готовность к соединению с Церковью, если только дозволено будет сохранить употребляемые ими обряды, – оказалось неверным.

Первый, фактически осуществивший мысль о единоверии, был известный своими трудами в борьбе с расколом, Никифор Феотокий, тогда архиепископ славенский, и именно по просьбе старообрядцев селения Знаменки Елизаветградского уезда, выходцев из Молдавии. Вместе с прошением они представили Никифору свое исповедание веры, в котором «от всего сердца и от всей души отрицались всех раскольнических толков и признавали греческую Церковь истинною, вселенскою, кафолическою и апостольскою Церковью, все её догматы, таинства и обряды – согласными слову Божию, преданиям святых апостол и седми вселенских соборов, и находящихся вне греко-российской Церкви – заблуждающимися». В устных объяснениях они добавляли, что сохранения им старых обрядов и книг просят только «ради немощнейших и недостаточно рассудительных». Приняв все это во внимание и основываясь на церковном учении об обряде, а также имея в виду, что сказано о старых обрядах и книгах в изданном от лица Св. Синода «Увещании», преосв. Никифор без колебания признал справедливым удовлетворить просителей. Присоединение раскольников к Церкви совершил, согласно установленному чинопоследованию, нарочно посланный для сего Никифором, елизаветградский священник Димитрий Смолодович, муж ученый и почтенный, по отзыву преосвященного. Спустя несколько временя, он же, по благословению преосвященного, освятил место для построения церкви в Знаменке. Построение церкви совершилось очень быстро. Освятил её сам архиепископ Никифор. На правом клиросе пели архиерейские певчие, разумеется, по своим книгам и своим напевом, на левом пели новоприсоединившиеся, конечно, по-старообрядчески; преосвященный сказал поучение. Для новоосвященной церкви и образовавшегося при ней прихода он назначил одного из православных священников, Стефана Попова, родом великорусса, которого благословил отправлять службы по старопечатным книгам и употреблять так называемые старые обряды. Об этих событиях архиеп. Никифор, письмом от 3 августа 1780 г., уведомил новгородского архиепископа Гавриила, к которому препроводил